— У тебя два дня, — ответила я. — Потом дверь закроется. И ключи поменяю.
Следующие два дня я дышала. Просто дышала.
Впервые за долгое время я слышала, как по утрам поют птицы, а не как Света говорит по громкой связи. Я читала. Работала. Пила кофе на террасе — и никто не просил «ещё одну кружечку, а то у вас вкусный».
А Андрей ходил по дому, как призрак. Смотрел на стены. Иногда пытался заговорить. Но мы оба знали: поздно.
На третий день он подошёл ко мне в коридоре.
— Я не могу между тобой и семьёй выбирать, — сказал он, тихо.
— Ты не выбираешь. Ты просто уходишь. И это тоже выбор.
Он кивнул. Собрал сумку. Не суетился. Не оправдывался. Только у двери обернулся.
— А если я всё пойму? Вернусь?
— Дом будет стоять. А вот я — не факт, — ответила я.
Осталась я. Одна. Но впервые — дома.
И знаете что? В ту ночь я пекла блины. Для себя. И была счастлива.
А утром я заблокировала всех в мессенджерах и пошла купаться. Море приняло меня как родную. Без претензий и замечаний. Без свекровей и сестёр. Просто волны, тишина — и я.
Первые две недели после отъезда Андрея были похожи на медовый месяц с самой собой. Я ела, когда хотела. Спала на своей половине кровати, не слыша его ночного храпа. Смотрела фильмы без комментариев «опять твоя тоска». Работа спорилась, даже интернет ни разу не подвис — как будто вселенная говорила: «Ты всё сделала правильно, Леночка, держись».
Я держалась. Уверенно. Спокойно. А потом пришло письмо.
Сначала я подумала — очередная рассылка: скидка на обои, акриловые ванны, очередной хлам. Но нет. Письмо было бумажное, с надписью от руки. Строгий, наклонный почерк.
От Валентины Григорьевны.
Я стояла на кухне, письмо в руке, кофе в кружке, сердце — в пятках.
«Елена. Мы всей семьёй считаем, что ты поступила низко. Андрей сейчас у нас, он подавлен, потерян. Ты разрушила его жизнь. И ради чего? Ради своего уюта и амбиций? Он много лет шёл за тобой. А ты выбрала одиночество. Мы предлагаем тебе вернуться в семью. Но уже по нашим правилам. Дом ты купила на совместные средства. Значит, он общий. Подумай хорошенько, прежде чем отрезать всё окончательно.Валентина Г.»
У меня затряслись руки. Я reread это убожество трижды. Потом ещё раз. И всё равно не могла поверить — она что, угрожает?
Сначала я думала промолчать. Не отвечать. Умнее же. А потом… поняла: нет. Я уже не та, которая молчит и глотает. Ответ нужен. Себе — в первую очередь.
И я поехала. В их город. Не предупреждая. На поезде, ночью. Десять часов одиночества, отточенного ответа и повторов в голове: «ты не сойдёшь с ума, ты просто отстаиваешь себя».
На следующее утро стояла у двери их старой двушки. Открыла Валентина Григорьевна. Как всегда — с выражением: «опоздала на похороны, причём свои».
— А, явилась, — сказала она, отступая вглубь коридора.
В квартире стоял запах квашеной капусты и обиды. Андрей сидел на кухне, смотрел в чашку. На вид похудел. Но лицо то же — безвольное, потухшее.
