Тут Валентина Петровна сделала характерное движение: прищурилась, скрестила руки и начала покачиваться, как метроном. Это у неё было перед бурей.
— Ты, значит, считаешь, что Иван тебе должен быть благодарен до конца жизни? Что ты тут хозяйка?
— Я не считаю. Я ЗНАЮ. Потому что это моя квартира. Тут только два имени в документах: моё и банка. Ни тебя, ни Насти там нет, — спокойно, но с нарастающим напряжением произнесла Оксана.
Иван поднялся, будто почувствовал, что сейчас будет громко. Подошёл к ним, развёл руками, как миротворец:
— Девочки, давайте спокойно. Мам, Оксане просто нужно время. Это неожиданно…
— Неожиданно?! — вспыхнула Валентина Петровна. — Ты вообще слышал, как она со мной разговаривает? Ты мужчина или комнатный цветок?! У неё характер, как у жены Жириновского — вечно недовольна и орёт! А ты сидишь и слушаешь!
— Ну вот и орите вдвоём, — выдохнула Оксана и пошла в спальню. Взяла ключи. Вернулась. — У вас пять минут. Потом я вызываю такси. Кто не влез — идёт пешком.
— Ты не смеешь, — задохнулась от возмущения Валентина Петровна. — Это жестоко. Это против семьи!
— А вот против семьи — это влезать в чужую жизнь и тащить на шею ещё и безработную дочь. Сама себе и вселяй. До свидания.
Иван застыл. На его лице было выражение человека, который попал в ловушку между поездом и бетонной стеной. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но ничего не вышло.
— Я не уйду, — твердо сказала Валентина Петровна. — Я остаюсь. И Настя приедет завтра. Мне плевать на твои ключи. Я мать. А мать — это святое.
— Святой — это Николай Чудотворец. А вы — чудо в перьях. Пошли вон. Оба.
И в этот момент случилось то, чего не ожидал никто. Оксана вытащила с кухни швабру. Не как оружие, а как символ. Знаете, как флаг. Как манифест. И, направив её прямо на Валентину Петровну, торжественно сказала:
— Извольте. Эскорт до выхода. Шаг вправо — попытка захвата власти. Шаг влево — государственный переворот. Я вам не сноха. Я тут — хозяин.
И тишина. Минутная. Дальше было долгое сборище пакетов, шипение, фразы вроде «ещё пожалеешь», «кто ты без моего сына», «Настя тебе покажет, как жить», и громкий хлопок входной двери.
Через две минуты Иван вернулся с выражением лица, как у человека, у которого отобрали телевизор и кефир одновременно.
— Ты понимаешь, что ты натворила?
— Понимаю. Очистила территорию.
— Это моя мать, Оксана.
— Это моя квартира, Ваня.
И он молча ушёл в ванну. И закрылся.
А Оксана впервые за три года налила себе бокал вина в одиночестве и включила телевизор.
В квартире вдруг стало тихо.
Подозрительно, фантастически, подозрительно тихо.
Прошло три дня с момента торжественного изгнания. В народе такие события потом называют «швабриной революцией». Иван не разговаривал. Вернее, издавал звуки — на уровне «угу», «ага» и «не знаю, спроси в Яндексе». Всё остальное время он сидел в зале, листая ноутбук, как будто именно там хранились ответы на вопросы жизни.
