— Ты молчишь третий день, Ваня, — сказала Оксана, поставив перед ним тарелку с макаронами. Без котлет. Принципиально. — Или ты к монашескому обету приобщаешься?
— Я думаю, — буркнул он, не поднимая глаз.
— Осторожно, — усмехнулась она. — Ещё пару дней такого «думанья», и ты начнёшь ходить в рясе и благословлять микроволновку.
— Оксан, ну зачем ты так… — он вздохнул и потёр лоб. — Ты всё сделала как танк. Без разговоров, без компромисса. Это была моя мать.
— И я тебе не чужой человек, — резко ответила она. — Или, может, у нас тут кастинг на звание «временный жилец»?
— Но Настя… У неё же беда. Её уволили, ей негде жить.
— А мне что, организовать в квартире кризисный центр? У неё есть мать. Есть друзья. Есть съёмное жильё. Есть даже бывший парень, который, кстати, до сих пор платит за её кредит. Почему она должна жить у нас, Ваня? У меня? В МОЕЙ квартире?
— Наша квартира, — попытался вставить он, но голос звучал неуверенно.
— Нет, — Оксана встала, подошла к шкафу и достала документы. — Вот. Свидетельство. На моё имя. Ипотека на моё имя. Первый взнос с моей премии. Ты появился уже потом. Когда ремонт был сделан и чайник стоял на плите.
Иван замолчал. Долго смотрел на документы, потом на Оксану.
— Мне просто неудобно перед мамой, — выдавил он наконец.
— А мне неудобно, когда в мой туалет ставят банку для мочалки Насти. Когда на мою кухню приходят с «котлетками», чтобы напомнить мне, что я, оказывается, готовлю «как в студенческой столовке». И когда мою жизнь обсуждают без меня.
— Ты всё утрируешь… — опять пробормотал он.
— Конечно. Утрирую. Я вообще женщина эмоциональная. Особенно когда в мою спальню планируют поселить другого человека. Мне же не привыкать, правда?
Он замер. Несколько секунд — как статуя.
— Ты что имеешь в виду?
— Да то и имею, Ваня. Ты не сказал мне ничего. Даже не попытался меня защитить. Стоял, мямлил, как в суде на условный срок.
— Да не мямлил я! — вскипел он. — Я пытался сгладить! Как мог! Слушать вас обеих — это пытка! Мама давит, ты взрываешься! Где мне быть? В шкафу?
— В шкафу тебе было бы проще, — сухо заметила Оксана. — Там хотя бы темно и спокойно.
Он вскочил, начал ходить по комнате.
— Знаешь, я просто хотел тишины! Чтобы без скандалов. Без ора! Без швабр в коридоре! Ты слишком резкая, Оксана. Всё по-своему. Всегда.
— А ты слишком мягкий, — в тон ответила она. — Всегда «мама сказала». Всегда «я не хочу конфликтов». А в итоге — я одна в поле битвы.
Он сел. Сел так, как будто сдулся. И посмотрел на неё другим, уставшим взглядом.
— Может, мы с тобой разные?
— А ты только сейчас это понял?
— Нет… Просто раньше это мне нравилось. Ты была сильная. Самостоятельная. Я смотрел на тебя и думал: «Вот женщина, с которой можно не думать, всё будет под контролем». А сейчас… Устал я. От борьбы.
Оксана замолчала. Посмотрела на него. И голос её стал тише.
— А я устала от одиночества. Понимаешь? Я с тобой рядом, а как будто одна. У меня муж есть. Но в моменты, когда надо быть рядом — тебя нет.
