— Вы думаете, я не вижу, как вы контейнеры в сумки пихаете? «На работе пообедаем»? Да вы хоть раз спасибо сказали? Нет! Вместо этого — советы: «Коля, ты бы жену приструнил, а то борщ пересоленный!» — она передразнила тётю Люду, скривив губы.
Дядя Витя попытался вставить:
— Родня? — Марина засмеялась так резко, что тот замолчал. — Родня не сидит сложа руки, пока хозяйка пашет! Родня не везет в подарок еду, от которой собаку рвет! Родня не пьёт чужой коньяк, приговаривая: «Эх, жизнь удалась!»
Она схватила со стола бутылку и швырнула её в ведро с углями. Стекло разбилось, пламя взметнулось к небу, осветив её лицо — прекрасное и страшное в своей ярости.
— Всё! — прошипела она. — Шашлык — в помойку. Вы — за ворота. А в следующий раз… — она обвела их взглядом, от которого даже Сергей опустил глаза, — в следующий раз приедете со своим мясом. Или не приезжайте вообще.
Николай, до этого молчавший, вдруг грохнул кулаком по столу:
— Вы слышали? Марш отсюда!
Родня зашевелилась, как тараканы под светом лампы. Тетя Люда, бормоча что-то о «невоспитанности», сунула остатки торта в сумку. Дядя Витя попытался прихватить недопитую стопку, но Марина одним движением вылила её на землю.
— И вино своё заберите, — бросила она, указывая на бутылку из-под метро. — А то вдруг нам отраву подбросите.
Когда «Лада» скрылась в облаке пыли, Николай обнял Марину. Она дрожала, как струна после удара.
— Прости, — прошептал он. — Ты тысячу раз была права.
— Не надо прощений, — она выдохнула, глядя на догорающие угли. — Просто… Больше не пускай их.
На следующее утро Николай разбудил её запахом кофе и стуком топора во дворе.
— Это что? — Марина приподняла штору.
— Дрова рублю. А потом поеду за мясом, — он улыбнулся впервые за месяц. — Только для нас.
Солнце садилось за сосны, окрашивая озеро в медный отблеск, но Марина не видела красоты. Она смотрела на экран телефона, где в чате семейной группы красовалось фото: новая дача. Двухэтажная, с резными ставнями, мангалом побольше их старого, и — о, ирония — табличкой «Вход только для своих». Подпись: «Наконец-то место, где ценят родственных дух!».
— Смотри, — она бросила телефон Николаю, который чистил картошку на веранде. — «Родственный дух». Это про тех, кто торты с просрочкой таскает?
Он вздохнул. За этот год они слышали всё: что Марина — «скряга, испортившая семейные узы», а Николай — «подкаблучник, который променял кровь на борщ». Даже тетя Люда, вечно болевшая, внезапно обрела голос в соцсетях: «Когда родня для тебя — обуза, судьба воздает сполна».
— Может, и нам дачу продать? — Николай ткнул ножом в картофелину, будто это было сердце дяди Вити. — Купим палатку. Будем кочевать.
— Чтобы они сказали, что мы бомжи? — Марина фыркнула, но в голосе зазвучала горечь.
Они не пригласили. Даже формально. Даже «загляните на чай» — хотя чай они всё равно не купили бы, привезя пакет с пыльным «Ахматом» из дешевого магазина.
