— А я? Я тебя? Знаешь, наверное, да. Но теперь — уже нет. Я себя люблю больше. Впервые за долгое время.
Он молчал. Потом проговорил то, что Варя пронесла в себе полгода:
— Ты ведь специально ушла, чтобы нас разрушить. — Нет, Антон. Я ушла, потому что вы уже разрушили меня.
На следующее утро ей позвонили. Не Антон. Риелтор.
— Варя, вам не интересна одна квартира? Хозяйка срочно продаёт. Адекватная цена, район тихий, первый этаж, без мам.
Она рассмеялась. Потом вдруг… заплакала. Не от горя — от того, что, оказывается, можно смеяться. И плакать — без страха, что кто-то войдёт в комнату и спросит: «Что, опять обиделась? Слишком чувствительная. Это всё от безделья».
В тот день Варя подписала договор. И впервые за долгое время написала в блокноте:
«Дом — это не стены. Это когда тебя уважают. А если не уважают — это не дом, это клетка».
Через год она встретила Игоря. Спокойного, взрослого, с дочкой-школьницей и аллергией на хамство. Когда она спросила:
— А если твоя мама захочет к нам на пару недель?
— Варя, моя мама живёт в Нижнем и прекрасно там справляется. Она меня в школу водила, но замуж за меня не собиралась.
Она рассмеялась. И впервые с кем-то захотела строить не просто быт, а будущее.
Вера Павловна однажды позвонила.
— Варя, ну что ты как чужая? Всё из-за квартиры, да?
— Нет. Из-за того, что вы в ней жили, как в крепости. Где я — вражеский шпион. Спасибо, но мне теперь достаточно просто быть человеком. Без фронтов.
— С Антоном трудно. Он один теперь…
— Я тоже была одна. И ничего, справилась. Может, и он справится. Без мамы.
Варя купила новые бокалы. Из тонкого стекла. Поставила на полку — как символ.
Если когда-то снова кто-то решит, что может управлять её жизнью — пусть сначала попробует не разбить эти бокалы. А потом — понять, что Варя уже не та девочка, которую можно выгнать из собственной квартиры.
Она снова была дома. И дома — была она.
