— А Толик? — спросила Вика, глядя на двоюродного брата, который уже пятый раз пытался спрятать взгляд.
— А что я? — Толик пожал плечами. — Меня из общаги выгоняют. Там ремонт. Сказали, либо прописка — либо до свидания.
— Вот и подумали: ну кому мы можем быть ближе, чем тебе? — Люда хлопнула Валеру по плечу. — Родня же! Ты ж сама говорила — «дом для своих»!
Вика не помнила, чтобы говорила. Скорее всего, Люда это выдумала, как и фразу про сырость и приличный район.
— Тёт Люд, прописка — это не «зашёл и выписался». Это куча бумажной волокиты. И последствия. И ты это знаешь, — голос Вики стал суше. — Я не хочу никого прописывать. Мне одной здесь нормально.
— Слушай, ну ты что, правда? — Люда поставила банку огурцов на стол с таким звуком, что Вика вздрогнула. — Ты чего как чужая? Валера — твой дядя! Я — твоя вторая мать! А Толик… ну, у него вообще никого нет, кроме нас. И тебя.
— А у меня — есть я. И моя квартира. За которую я выплачивала ипотеку семь лет.
— И что теперь? Мы что, на улицу должны? — в голосе Люды зазвучала обида. Мастерски поставленная, отрепетированная, как в лучших сценах Шукшина. — Мы же не просим миллионов. Просто помочь. На время.
— Это не «просто». Это моя жизнь. Моё пространство.
— Пространство! Господи, слушай её! — Люда воздела руки к потолку. — Пространство, границы, личное я! Секта какая-то, а не поколение! Мы, между прочим, в одной комнате пятеро жили, и никто не жаловался! А сейчас — прям князья все!
— Так и живите в пятером, — спокойно сказала Вика, и это спокойствие было хуже крика. — Только не у меня.
— Вика… — подал голос Валера. Первый раз за всё время. Тихо, по-мужски, с тем самым оттенком «мы сами не рады, но…».
— Нет, Валер. Извините. Это моё окончательное решение. Я не могу и не хочу никого прописывать. Ни на время, ни насовсем.
Толик вдруг посмотрел на неё. Взглядом взрослым, почти уважительным.
— Я не настаивал, — тихо сказал он. — Это тётка придумала. Я… не хотел.
— Да ну тебя, — отмахнулась Люда. — Не умеешь ты за себя постоять, вот и всё. Женщина одна — значит, можно просить. А она…
— А она — имеет право на свою жизнь, — ответила Вика.
Молчание. Густое, как бульон в кастрюле.
— Ну, ладно, — Люда встала. — Спасибо хоть, что борщ варишь, а не всякую свою… веганщину. Пошли, Валер. И ты, Толик, — строго глянула на племянника. — Понадеялась, что семья — это когда помогают. А оказывается — это когда выставляют.
— А оказывается — это когда уважают, — поправила Вика. — И не ставят перед фактом.
Они ушли. С гулом, будто потянули за собой весь воздух.
А Вика осталась. С кастрюлей борща, в которой так никто и не поел.
Села на кухонный стул, поставила локти на стол и долго смотрела в окно, где чернели балконы соседнего дома.
А потом тихо, очень тихо сказала:
— Я всё сделала правильно. Правда?
И где-то внутри стало чуть-чуть легче.
