Он вошёл в ванную так, будто не прошло трёх лет, как мы стали чужими, а двадцать минут — как он ушёл за хлебом. Без стука. Без «можно». Просто вошёл. Будто по-прежнему был в этом доме кем-то большим, чем случайный мужчина в трениках с вытянутыми коленями.
Я стояла в халате, намазывала ноги кремом — облепиховый, густой, с запахом, который до сих пор напоминает мне о роддоме, о первых днях, когда всё казалось важным и настоящим. Он остановился на пороге и, не глядя на меня, с видом посетителя общественного туалета спросил:
— Ты всё ещё тут живёшь?
Вот с этой фразы всё и началось. Не с крика, не с пепельницы в стену, не с визга в трубку. Началось с этого его «всё ещё», как будто я — задержка в системе, которую он забыл перезагрузить.
— А ты что, уже решил, кто остаётся? — сказала я, не повышая голоса.
Он пожал плечами, как мальчик у холодильника: пришёл, открыл, ничего вкусного — и ушёл. Потянулся к полке, где раньше стоял его дезодорант. Теперь там красовался мой пилинг. Он скривился, как от запаха нищеты.
— Я думал, мы договаривались: ты — к маме.
— Мы? — я рассмеялась, как смеются не от веселья, а от бессилия. — Это когда? Когда ты ушёл «проветриться» и вернулся через два дня с запахом чужого шампуня?
Он отмахнулся. Он вообще любил этот жест — как будто разговаривает не с женой, а с мухой, которая мешает читать газету.
— Я не начинаю, Влад. Я уже заканчиваю.
Когда-то я считала, что любовь — это когда вдвоём смотреть сериал, доедать один бутерброд, засыпать в обнимку, несмотря на жару. Но любовь — она, оказывается, как пар в утюге: вроде бы есть, но стоит перегреть — и оставит ожог. Особенно, если мужчина рядом греется только у розетки, а не от тебя.
Влад в начале был чудесный. Цветы, месседжи с добрым утром, заботливое «одень шарф, продует». Я, как последняя первокурсница, повелась. Всё внутри у меня пело: «Вот он, нормальный! С головой, руками и даже зубной щёткой в отдельном стакане».
Мы поженились быстро. Не потому, что горели — а потому что холодало. Мне было под тридцать — возраст, когда родственники перестают спрашивать «есть кто?» и начинают шептаться в коридоре. А он, как выяснилось, просто хотел тёплую жилплощадь и стабильный ужин.
На свадьбе его мама, Нина Павловна, глядя мне в глаза, выдала:
— Ну, хоть не в коротком. А то я боялась, ты придёшь как на дискотеку. Всё-таки вторая жена.
Я тогда сглотнула и улыбнулась. Первая была Наташа, которой он «да кто её помнит вообще». Ну, кроме коробки с её фотками, найденной мной под кроватью через месяц. Он, конечно, заверил, что это случайно. А я — дура, поверила.
Первые месяцы мы жили как будто нормально. То есть он жил — я старалась. Стирала, гладила, варила, слушала, что «гречка опять каша, а не рассыпчатая». Когда купили фильтр для воды, он неделю тыкал в меня пальцем: «А ты когда в последний раз меняла картридж? Или опять всё на мне?»
