Когда повесила трубку, в доме было странно тихо. Даша смотрела мультик, я сидела на кухне и вдруг почувствовала, как что-то в горле сжалось. Не от страха. От ярости. Я ведь знала, что будет так. Но всё равно поверила — на минутку — что, выгнав его, я освободилась.
Нет. Я только открыла дверь в следующее сражение.
Я позвонила маме. Ну, а кто ещё у нас носитель вселенской правды?
— Я тебе что говорила, когда ты собралась с ним регистрироваться? — начала она сразу. — Что у него глаза бегают. Как у воробья на свадьбе.
— Мам, сейчас не время.
— А когда? Когда он заберёт шкаф и скажет, что ты ещё и табурет ему должна?
— Ладно, приезжай к нам. Переночуешь. Поживёшь немного. У нас тишина. Соседка умерла — даже собака больше не лает.
Я кивнула, хотя она не видела. Только не поехала. Потому что быть «дочкой» мне сейчас не хотелось. Я уже мать. Женщина. А не девочка, которую можно прятать от проблем.
Через два дня Влад снова появился. На этот раз — с цветами. Камелии, видимо, подбирал не он. Слишком аккуратно. Под цветами — конверт с печатью. Адвокатская душка.
— Я подумал… — начал он, стоя на пороге. — Может, не стоит всё так резко. Надо поговорить. Ради Даши.
— Нет, — сказала я. Просто и спокойно. Я не была злая. Я была усталая.
— Ну подожди. Я же отец. Я записал её в садик, кстати. Рядом с домом. Через знакомого.
Вот тут у меня щёлкнуло.
— Влад, скажи честно. Ты вспомнил, что у тебя есть дочь — до иска или после?
Он опустил глаза. Впрочем, ненадолго.
— Ты не думаешь, что ребёнку нужен отец?
— Конечно. Но желательно живой. И желательно — участвующий. А не тот, кто вспоминает об отцовстве, когда его выгоняют из квартиры.
Он сел за кухонный стол, как в своё время садился перед борщом. Весь такой будничный, домашний.
— Ты снова начинаешь. Как всегда. Вспыльчивая. Истеричная. Ты даже не даёшь мне увидеть ребёнка!
— Я не запрещаю. Но теперь — по решению суда.
Он ушёл, оставив цветы на табурете. Я выбросила их на утро. Потому что символизм — вещь полезная. Особенно, если вместо воды в вазе — тухлая мутная жижа.
На следующий день пришли они вдвоём. Влад и Нина Павловна. Пальто с мехом, губы с перламутром, выражение лица — как у начальницы роддома в советском фильме.
— Мы хотим поговорить, — сказала она, не спрашивая.
— Ты ведёшь себя, как мелочная женщина, Марина. Злая. Озлобленная. С комплексами. У тебя ребёнок! Ты мать! Как ты можешь? Где сочувствие?
— Где было ваше сочувствие, когда вы заставляли меня поить Дашу морковным соком в три месяца?
— А теперь помогите Владику — найти новое жильё.
— У него нет условий! А ты его выгоняешь, как бродягу!
— Он и есть бродяга. Только без гитары.
— Мы подадим встречный иск! — вскричала она, вынимая бумажку. — За моральный ущерб. За недопуск отца к ребёнку. За то, что ты — неблагополучная мать!
— Удачи в суде. Но кофе не наливаю. Я ж теперь не «жена», а ответчица.
Они ушли. Не сразу. Но ушли.
Через два дня я обнаружила, что замок не открывается. Просто не проворачивается. Мастер приехал, поковырялся, поднял бровь:
