Она повернулась к нему. Ей было почти пятьдесят три, и большую часть жизни она провела в тишине. Сначала в читальном зале областной библиотеки, где работала со дня окончания института, потом здесь, в этой квартире, где ее тихие увлечения — старые книги, вышивка, история родного города — считались милым, но совершенно бесполезным чудачеством. Ее мир был пыльным, шелестящим, акварельным. Его мир был сделан из металла, пах машинным маслом и имел четкие, прямые углы. Двадцать восемь лет они как-то умудрялись жить на стыке этих миров, но теперь стык разошелся, обнажив зияющую пустоту.
— Я помню про дачу, Дима. Но я так больше не могла.
— Что «не могла»? Жить нормально не могла? Как все люди живут?
— Я не знаю, как живут все люди. Я знаю, как жила я. Будто меня нет. Будто есть только твои планы, твои чертежи, твоя дача, твоя работа. А я — просто приложение. Функция. Постирать, приготовить, согласиться.
Ее спокойствие начинало давать трещину. Внутри поднималась волна, горячая и горькая. Это была не злость. Это была накопленная за десятилетия усталость.
Дмитрий ошеломленно смотрел на нее. Он, кажется, впервые слышал от нее такие слова. Он привык к ее мягкой уступчивости, к ее тихому «как скажешь, дорогой». Этот новый, холодный тон выбивал у него почву из-под ног.
— Что за бред ты несешь? Я для семьи старался! Для нас! Чтобы у нас все было не хуже, чем у людей! А ты… ты просто взяла и предала меня.
— Я не предавала тебя, Дима. Я предавала себя. Всю жизнь. А теперь перестала.
Он прошелся по кухне, провел рукой по волосам. Видно было, что он отчаянно ищет нужные слова, пытается нащупать привычную колею, из которой их так внезапно выбросило.
— Ладно, — сказал он наконец, останавливаясь. — Ладно. Что сделано, то сделано. Деньги… заработаем еще. Не в деньгах дело. Хотя и в них тоже. Дело в том, что ты сделала это за моей спиной.
— А если бы я сказала тебе, ты бы меня отпустил? — она горько усмехнулась.
Он замялся. Ответ был очевиден.
— Мы бы… обсудили. Я бы объяснил тебе, что это сейчас не вовремя. Что есть вещи поважнее.
— Вот именно, — кивнула Елена. — Ты бы мне объяснил. И я бы снова согласилась. И еще пять лет мы бы копили на веранду. А потом еще на что-нибудь. А мне, Дима, пятьдесят три. Я поняла, что у меня может не быть этих «еще пяти лет». Я хотела увидеть Флоренцию не на картинке в книге. И я ее увидела.
Она говорила, а перед глазами вставал не унылый нижегородский вечер за окном, а слепящее солнце на площади Синьории, вкус терпкого кьянти в маленькой траттории и гул сотен голосов, сливающийся в единую, живую музыку. Она впервые в жизни почувствовала себя не функцией, а просто человеком. Человеком, у которого есть глаза, чтобы видеть красоту, и сердце, чтобы ею наполняться.
Дмитрий тяжело вздохнул и сел на стул. Его гнев сменился растерянностью. Он смотрел на жену, с которой прожил почти тридцать лет, и не узнавал ее. Это была не его тихая, покладистая Лена. Это была чужая, незнакомая женщина с холодными глазами и жесткой линией рта.
