Вечером Дмитрий предпринял новую попытку. Он пришел с работы раньше, купил ее любимый торт «Сказка» и бутылку полусладкого шампанского. Расставил все на столе, зажег свечу в старом подсвечнике. Жест был настолько не в его духе, что выглядел почти отчаянным.
— Давай посидим, — сказал он миролюбиво. — Как раньше.
Они сели. Он разлил шампанское по бокалам.
— Лен, я все понимаю, — начал он заученно, глядя куда-то в сторону. — Накопилось, устала. Бывает. Я тоже, знаешь, не железный. Работа, эта дача проклятая… Замотался. Тебя, может, где-то не услышал, не заметил. Я виноват. Прости. Давай начнем сначала. Все забудем.
Елена смотрела на него, на этот нелепый торт, на пламя свечи, отражавшееся в его глазах, и чувствовала, как внутри все холодеет. Ирина была права. Это была не попытка понять. Это была сделка. Он приносил в жертву свое формальное «прости» в обмен на ее возвращение в прежнюю роль. Он предлагал ей амнистию, но требовал безоговорочной капитуляции.
— Не надо, Дима, — тихо сказала она, не притрагиваясь к бокалу.
— Не надо извиняться. Ты не чувствуешь себя виноватым. Ты просто хочешь, чтобы все было как раньше.
— А это плохо? — он искренне удивился. — Мы нормально жили.
— Ты нормально жил, — поправила она. — А я — привычно. Это разные вещи.
Она встала из-за стола.
— Я не хочу шампанского. И торта не хочу. Я спать пойду. Устала.
Она ушла в спальню и плотно закрыла за собой дверь. Легла на свою половину кровати и отвернулась к стене. Через некоторое время пришел он, постоял в нерешительности, потом тяжело вздохнул и устроился на самом краешке, стараясь ее не коснуться. Всю ночь они лежали так, спиной к спине, разделенные не сантиметрами матраса, а целой пропастью непонимания, которая разверзлась между ними.
Прошла неделя. Они жили как соседи по коммуналке. Дмитрий замкнулся, ушел в себя. Он явно не знал, как себя вести. Его тактика «прощения» не сработала, а другой у него в арсенале не было. Он пытался заговаривать с ней на бытовые темы, но разговоры повисали в воздухе.
Елена же, наоборот, оживала. Она достала из шкафа заброшенную коробку с мулине и снова взялась за вышивку. По вечерам она не включала телевизор, а ставила диски с классической музыкой, которые ей когда-то дарила Ирина. Она перебирала свои фотографии из Италии. Вот она, щурясь от солнца, у фонтана Треви. Вот — на фоне холмов Тосканы, в смешной соломенной шляпе. На всех снимках она улыбалась. Не вежливо, как на семейных застольях, а по-настоящему, от души. Глядя на эту улыбающуюся женщину, она с трудом узнавала в ней себя.
В один из вечеров Дмитрий застал ее за этим занятием. Она сидела в кресле, разложив на коленях фотографии, и на ее лице была та самая, незнакомая ему улыбка.
Он постоял в дверях, потом подошел и молча взял одну из фотографий. На ней был залит солнцем Колизей.
— Красиво, — процедил он. — Наверное, стоило того, чтобы выкинуть на ветер наши деньги.
Елена молча забрала у него снимок и сложила все обратно в коробку.
