Ночью. Когда она и так спала по пять-шесть часов, потому что ложилась за полночь, а вставала в шесть утра, чтобы приготовить ему завтрак и собраться в школу.
Ее внутренний мир, который она так бережно выстраивала годами, начал трещать по швам. Она вспоминала их молодость. Как Дима красиво ухаживал, дарил цветы, читал стихи. Как они мечтали о большой семье, о доме с садом. Куда все это делось? Когда он перестал видеть в ней женщину, личность, а начал воспринимать как удобную функцию, как часть быта, вроде стиральной машины или холодильника? Она не могла найти ответ. Все происходило постепенно, незаметно. Сначала он перестал спрашивать ее мнение о крупных покупках. Потом начал принимать решения об их отпуске в одностороннем порядке. Потом появились фразы «я так решил», «так будет правильно», «не забивай себе голову». И она… она уступала. Ради мира в семье, ради спокойствия. Ей казалось, что это и есть мудрость — не раздувать из мухи слона, быть гибкой. А теперь слон вырос до таких размеров, что грозил раздавить ее саму.
Спасение пришло оттуда, откуда она не ждала. В учительской, во время перемены, она сидела, бездумно помешивая ложечкой остывший чай в стакане. Ольга, учительница истории, шумная, энергичная женщина лет сорока пяти, недавно пережившая тяжелый развод, присела рядом.
— Лен, ты чего кислая, как лимон без сахара? Опять твои оболтусы из девятого «Б» двойки схватили?
Елена подняла на нее полные слез глаза и, сама от себя не ожидая, вдруг начала говорить. Сбивчиво, путано, она вывалила на Ольгу все, что накопилось за эти дни: про свекровь, про однокомнатную квартиру, про стол, который нужно убрать, и про глухую стену непонимания мужа.
Ольга слушала молча, не перебивая, только ее ярко накрашенные губы сжимались все плотнее. Когда Елена замолчала, опустошенная и пристыженная своей откровенностью, Ольга взяла ее за руку. Ее ладонь была теплой и сильной.
— Так, подруга, стоп. Давай по порядку. Квартира чья?
— Общая. В ипотеке была, вот недавно… ну, еще три года платить.
— Понятно. Значит, твоя ровно наполовину. А его мама где прописана?
— У себя, в своей квартире.
— Отлично. Значит, юридически ты ей никто и ничем не обязана. Это раз. Теперь два. Твой благоверный решил из твоей жизни и твоего дома сделать богадельню, так? Он при этом чем-то жертвует? Своей работой? Своим хобби — рыбалкой по выходным? Своим диваном перед телевизором?
Елена замотала головой.
— Нет. Он будет приходить с работы, ужинать и смотреть новости. А я…
— А ты будешь метаться между плитой, утюгом, его мамой и своими тетрадками. Всю оставшуюся жизнь. Лена, очнись! Тебе пятьдесят три года. Это не тот возраст, когда жизнь заканчивается. Это тот возраст, когда она, черт возьми, может наконец-то начаться для себя! Ты всю жизнь на кого-то работала: на мужа, на детей, пока росли, на школу. А для себя когда? Когда ты в последний раз делала то, что хочешь именно ты, а не то, что «надо»?
