Воздух в маленькой кухне вдруг стал плотным, вязким. Елена открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. К ним? В их крохотную однокомнатную квартиру, где они и вдвоем-то с трудом помещались? Где ее единственным личным пространством был застекленный балкон и письменный стол в углу комнаты, заваленный тетрадями ее учеников? Она, учительница русского языка и литературы, проверяла их по ночам, когда Дмитрий уже спал, чтобы не мешать ему смотреть телевизор.
— К… к нам? — выдавила она наконец. — Дима, но куда? У нас же…
— А куда деваться? — перебил он, не дав ей закончить. — В угол, где твой стол, поставим ей кровать. Стол можно и на кухню перенести, ничего с ним не случится. Или вообще убрать, ты же можешь и за обеденным столом тетради проверять. Не барыня.
Он сказал это буднично, как будто речь шла о перестановке вазы. Не барыня. Эта фраза была из лексикона его матери. Сколько раз она ее слышала за эти годы? «Не барыня, можешь и на даче грядки прополоть». «Не барыня, сготовишь что-нибудь повкуснее своей запеканки».
— Но, Дима… это же моя работа. Мне нужно место, тишина, — пролепетала она, чувствуя, как слабеют ноги.
— Лена, давай без истерик. Речь идет о моей матери. О больном, старом человеке. А ты про свой стол. Несерьезно.
Он допил чай, встал и пошел в комнату, включил телевизор. Вопрос был закрыт. А Елена осталась стоять на кухне, глядя на остывающую чашку. В голове билась одна мысль: «Это конец». Конец ее тихих вечеров, ее балкона, ее последней хрупкой раковины, в которой она пряталась от мира. Она представила себе Антонину Павловну здесь. Постоянно включенный на полную громкость другой телевизор. Запахи лекарств, смешанные с запахом готовящейся для нее специальной еды. Упреки в том, что суп пересолен, а в комнате сквозняк. И вечное, давящее присутствие чужого человека, который никогда ее не любил и не пытался этого скрыть.
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Дмитрий был деятелен и энергичен. Он съездил к матери, успокоил ее, пообещав забрать в конце недели. Он звонил каким-то людям, договаривался о перевозке вещей. Он вел себя так, будто их ждало радостное событие, вроде приезда долгожданного гостя. Елена же ходила как тень, механически выполняла домашние дела, готовила ужин, но мыслями была далеко.
Она пыталась заговорить с ним еще раз. Вечером, когда он, довольный собой, раскладывал на диване какой-то план.
— Дима, я все понимаю, это твоя мама… Но, может, есть другие варианты? Может, взять кредит? Нанять сиделку хотя бы на полгода, а там что-то придумать?
Он посмотрел на нее как на неразумного ребенка.
— Кредит? Лена, ты в своем уме? Нам ипотеку еще три года платить. И потом, чужой человек в доме — это еще хуже. Будет воровать, обижать ее. А тут ты. Ты же все равно дома после обеда. И присмотришь, и покормишь.
— Но я работаю! У меня тетради, подготовка к урокам…
— Да что там твоя работа! — отмахнулся он с досадой. — Не на заводе же вкалываешь. Сидишь себе в тепле. Подумаешь, тетрадки. Ночью проверишь.
