— Андрей позвонил, сказал, что ты приедешь, — сухо произнесла она, даже не обняв невестку. — Так, давай сразу договоримся: еду себе готовите сами, продукты тоже свои покупаете. У меня пенсия маленькая, самой едва хватает. Спать будете на диване. Он, правда, разваливается, но какой уж есть. И ещё — ночами не болтаться. Все свои дела заранее делай. У меня сон чуткий. Услышу — выгоню к чертям на улицу.
Услышав этот незамысловатый список требований, Оксана вздохнула. Она поняла, что ни ей, ни её ребёнку здесь не рады. А Андрей всегда выбирал, как он говорил, нейтралитет, но это почему-то Оксаной воспринималось как предательство. Ещё он цитировал слова из Библии про то, что надо чтить своих родителей. Странно, что забыл про «оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей».
На душе стало как-то пусто и холодно. Жаль, свекровь — не мама, и ей не выскажешь всего, что о ней думаешь. Не бросишь ей вслед: «Мама, ты меня не понимаешь!», не заплачешь, не повинишься. Здесь всё было иначе.
Оксана лишь покорно кивнула, взяла свою сумку и, прижимая к себе напуганного Митьку, пошла в гостиную. Комната была маленькая, захламлённая старой мебелью. На окнах висели выцветшие ситцевые занавески, которые, казалось, не менялись с советских времён. Они сели на ободранный полуразвалившийся диван, который скрипнул, неприятно царапнув душу Оксаны.
Она не спешила разбирать вещи, а в голове одна за другой проносились мысли. Перебирала варианты, как бы вернуться к матери. Там всё же было бы спокойнее, чем здесь.
Оставаться на месяц у свекрови она точно не хотела. Это было бы хуже, чем терпеть придирки матери. Лучше бы уж жить в машине, чем здесь. Оксана чувствовала, как отчаяние подступает к горлу. Она уже жалела, что не осталась у мамы, но возвращаться и просить прощения гордость не позволяла.
Первые три дня у Марьи Ивановны превратились в настоящее испытание. Свекровь не делала вид, что рада гостям, — она откровенно показывала своё недовольство. Каждое утро начиналось с недоброжелательных взглядов и ворчания под нос.
— Опять ребёнок всю ночь плакал, — бурчала она, демонстративно хлопая дверцами шкафов на кухне. — Как тут спать-то?
Митя действительно плохо спал в незнакомом месте. Он капризничал, требовал маму, а когда она брала его на руки, начинал искать бабушку — не эту, злую тётю Марью, а добрую бабу Любу с мягкими подушечками и вкусной ухой.
— Ма-а-а, — хныкал он, протягивая ручки в сторону двери. — Ба-ба Люба…
Сердце Оксаны сжималось. Ребёнок тоже скучал по маминому дому, по тёплой кухне, где пахло укропом и свежим хлебом. Здесь же было холодно и неуютно.
На четвёртый день случилось то, чего Оксана боялась больше всего. Митя простудился. Температура поднялась до тридцати девяти, мальчик сипло кашлял и отказывался от еды.
— Вот что наделала, — злобно сказала Марья Ивановна, глядя на больного ребёнка. — Притащила заразу в мой дом. Теперь я тоже захвораю.
