Она была не из тех тощих девушек, с прозрачными лицами, которые бывают сытыми половинкой пшеничного зёрнышка.
Галя — полнокровная русская женщина, статная, сочная, с вишнёвыми губами.
Глядя на Галю, хочется жадно есть и жадно жить.
— Девушки, а вы какое мороженое будете? — Вклинился я в рассуждения приятельниц. — Я угощаю!
Потом мы долго гуляли по городу вдвоём.
По воздуху летел тополиный пух, и один парашютик приклеился к Галиной нижней губе, всё ещё липкой от шоколадного мороженого в вафельном стаканчике.
Когда мне было 22, все вокруг вопили: «Дар … талант… деньги… слава».
А лет через 10, я понял, что люди ошибались.
Курт Воннегут сказал бы так: «Ты созрел».
Ведь зрелость, по его словам, «способность сознавать предел своих возможностей».
И вот, после смены в «Пятёрочке», где я работаю грузчиком, я стою в школьном вестибюле рядом с маленьким сыном.
-Пап, дай пятнадцать рублей. Я за пирогом в буфет сбегаю. — Дёрнул меня за рукав он. — Сегодня с яблоком. Горячие.
Я сунул руку в карман, пощупал купюру. Я знал, не глядя: то была сотка. Последняя.
«Дать? — Не дать?». — Билась в висок горячая кровь.
Сын увидел моё замешательство. Сиганул за турникет.
— Ладно, я у мамы деньги возьму. — На ходу крикнул мне он.
Уборщица удивлённо вскинулась на меня.
«Баба, дура! Постыдись! Что ты здесь делаешь? Ты же цены себе не знаешь!». — Зашипел я Галине в лицо.
Она схватила меня за локоть, уволокла подальше от зевак к себе, в полутёмную свою каморку, резко пахнущую непросохшими половыми тряпками.
— Опять пьёшь? — Разъярённо, сквозь зубы, фыркнула она. — Ребёнка, людей постыдись!
— Галя, зачем ты здесь? Тебе не надо быть уборщицей. — Взревел я.
— А ребёнка кормить надо? — Кивнула мне за спину Галя.
Я обернулся. Там стоял сын.
— Па… ма… я пошутил! — Торопливо затараторил он, рукавом вытирая хлынувшие слёзы. — Я не хочу пирожок.
— Галя, пойдём домой. — Взмолился я и грохнулся на колени. — Я пить брошу.
— Клянись. — Хладнокровно сказала Галина. — Вот икона. Перед иконой клянись.
На маленьком столике, покрытом замызганной старой клеенкой, рядом с кружкой, в которой блестящей плёнкой покрылся недопитый чёрный чай, стояла маленькая иконка.
— Клянусь. — Без раздумий сказал я, счастливый оттого что, Галя не заставила меня поклясться перед сыном.
Понимая зыбкость своих намерений, я схватил икону со стола и сунул её в карман.
Раз уж иконка болталась в кармане, я в церковь пошёл.
А что мне было делать?
Клятва уж «на ниточке висела».
Я отозвал священника в сторону.
— Бог дал мне талант. — Сказал я. — Но от него одни проблемы.
— А ты что от таланта получить хотел?
— Нет… И выпить очень хочется.
— Чтобы пить расхотелось.
Пришлось талант раскапывать.
Зато я перестал бить сына по рукам, когда тот тянулся к карандашам и краскам, боясь, что он тоже станет художником.
Теперь мы рисуем с ним вместе. В воскресной школе при храме.
С нами рисуют и другие дети.
— В городе православная школа открывается. — Сказал мне однажды мой знакомый священник. — Пойдёшь туда уроки рисования вести?
