Плюнула Верка на докторов этих городских и начала сама сыну спину народными средствами лечить.
То повязку с жеваным столетником и подорожником к спине приложит, а то самогоном, настоянным на мухоморах и курином помете, начнет лопатки протирать, и утром и вечером.
А дули на лопатках у Толеньки росли и росли себе преспокойно, да к шести годам, когда он уже и азбуку самостоятельно освоил и большие слова бойко из кубиков (материнского подарка) собирал, в крылышки и переросли. Махонькие такие, чуть больше петушиных, белыми перышками покрытые. Но сынок ее Толенька, на них бойко так по дому летать наловчился, ровно мотылек какой… Все в окно порывался вылететь, к простору рвался…
Терпела Верка такое его безобразие, терпела да и взорвалась как-то.
Сбила она сына во время его кружения вокруг лампочки влажным полотенцем, ручки да ножки его спеленала покрепче, да и отхватила белые эти крылышки ножницами для стрижки овец…
Кровищи было — хоть таз подставляй, а Толя молча, смотрел на маму, в зеркале отраженную, когда она ему пенечки от крыльев перебинтовывала, и столько наверно во взгляде его детском тоски и обиды было, что Верка, расплакалась сначала, а потом и вовсе перед ним на колени бухнулась…
— Прости, прости меня, сына ты мой ненаглядный… Прости ты меня, ангелочек ты мой… Совсем я видно ополоумела… Хрен знает что натворила, по глупости своей бабьей.
А когда его спекшиеся, бледные губы с трудом расклеились, что бы протолкнуть слова прощения, да такие слова, будто и не мальчик перед ней шестилетний стоял, а мудрый, великодушный, и довольно уже поживший на этом свете человек, совсем заплохело Верке. В испуге даже отшатнулась, саму себя чуть ножницами не поранила.
— Я понимаю, мама… Ты же не со зла… Ты не плачь мама… Я тебя попрекать не буду, ты не бойся… В конце — концов у тебя ведь тоже крылышек нет, и ничего, живешь…
Охнула мать протяжно и больно, упала на пол, да головой о чугунную кроватную ножку и ударилась… Вскочила было, с горяча должно быть, хотела видно утюг холодный к шишке приложить, да тут же снова на пол и повалилась, что бы с тех пор никогда уже с кровати не подниматься более, и рта не раскрывать… Паралич должно быть…
Через месяц должно быть, из города комиссия в Веркин дом нагрянула: что бы как-то с парнишкой, с Толькой вопрос о детском доме утрясти — рано мол одному, трудно надо полагать в таком возрасте в деревне, да еще с матерью — инвалидкой…
Вошли испуганно в полутемную комнату, наверняка ожидая увидеть смрад да вонь, что вокруг лежачих частенько случается, да обшиблись, бедолаги.
Вокруг чистота да порядок. У Верки под кроватью горшок эмалированный, с ручкой облупленной, чистенький притулился. На полочках да подоконниках, из газет резные салфеточки разложены, а сам Толик за столом сидит и огромную книгу по слогам читает, губами шевелит и пальчиком вдоль строк водит.
