Тот, что в комиссии за главного был, председатель значит, лысоватый мужичок, разве что чуть повыше, чем Толя, с брюками на помочах, отчего-то на цыпочках к столу подошел и, приподняв пальцем обложку, прочитал трагическим шепотом: — Болеслав Прус «Фараон».
После чего также на носочках вернулся к остальным и громким голосом спросил, неизвестно к кому обращаясь…
— А не хочет ли Толя, в город, в детский дом? Нехорошо, когда такой маленький мальчик растет без присмотра взрослых…
Толик с сожалением отложил книгу и, подойдя к матери, поправил на ее животе ветхое, но чистое одеяло…
— Нет, Толя не хочет… Толе и здесь хорошо… А в городе маме станет хуже…
Тем более что коза у нас и огород… Нет. Ни я, ни мама моя в город не поедет…
— До свидания.— Недружно ответили члены комиссии и задом, скорее-скорее прочь из этого дома.
Прикрыл мальчик двери за ретировавшимися гостями и только сейчас заметил, что в ногах у матери кто-то оставил яркую книжку про похождения деревянного проказника и красную, мятую, десятирублевую бумажку…
Толька подошел к темнеющему окну и прижался высоким лбом к тонкому, прохладному стеклу, а мать его, Верка, глотая слезы, смотрела на обезображенную спину сына, где обрубки крыльев уже срослись в небольшой, уродливо— бугристый горб, особенно хорошо видимый сейчас, в легком вечернем полумраке комнаты…
…Когда в доме все дела были переделаны, а мать, подмытая и накормленная, дремала, тихо посапывая, пацаненок уходил из дома и часами бродил по развалинам деревни, давно уже и основательно заросшими полынью и крапивой, иной раз забираясь и к залитому бетоном могильнику… Из полуразрушенных подполов и печей, обломков рухнувшихся в одночасье домов, Толик выковыривал пожелтевшие и разбухшие от воды книги, покоробившиеся тетради, раздавленные полинявшие игрушки…
Если было сухо, мальчик ложился животом на прогретый бетон, подставляя изувеченную спину солнцу, и часами слушал завывание сухого ветра, запутавшегося среди арматуры и колючей проволоки, удивительно схожие с тоскливыми переливами армянского дудука…
А иногда, особенно когда поблекшую акварель бездонного неба перечеркивали улетающие по осени журавлиные стаи, он со стоном переворачивался на спину и долго-долго, сквозь радужные переливы слез застывших среди ресниц, смотрел им вслед. Птицы, словно чувствуя что-то, как— будто нарочно долго и беспорядочно кружили вокруг зоны отчуждения и только много позднее выстраивались и вытягивались в черные клинья…
Постепенно деревня начала оживать… Вернулись некоторые из односельчан, наверное отчаянно надоевшие своим сродственникам. Появились и совсем чужие люди, по виду бродяги и неудачники, уставшие от собственной неустроенности и неверующие ни в Бога, ни в радиацию…
То тут, то там, над бурьяном поднимались домишки, иной раз и красного кирпича, под железной крышей, благо строительного материала и на развалинах деревни и на взорвавшемся комбинате оказалось вдоволь…
