Она притащилась с трудом в гостиную с чашкой кофе, и включила телевизор. Какой-то местный канал. Там высокий седоватый мужчина лет сорока говорил о том, что они стараются изо всех сил держать городской драматический театр на плаву, но хотелось бы ставить что-то современное в том числе, а материала катастрофически не хватает. Ведущая передачи сочувственно кивала:
— Пьес. — поправил её мужчина. — Есть. Полно. Хороших нет почти.
— А какой сейчас год? — спросила Марина вслух, не сводя глаз с экрана.
Не то, что бы всё было так запущено — когда Марина платила за квартиру, свет и телефон, она видела даты на квитанциях. Правда, потом забывала об этих датах.
Паспорт поменяла несколько лет назад — ей напомнили об этом в том же банке. А потом снова забыла — какая разница, какой год?
Однажды закончились деньги. Они, конечно, должны были закончиться. Это Марина ещё долго протянула на бабушкиных накоплениях. Даже подумать о том, чтобы пойти работать, Марина уже не могла. Она бы не выдержала среди людей. Работать — это не в банк сходить.
Было понятно, что рано или поздно придется продавать квартиру, покупать маленькую, и жить на разницу. Но пока Марина обошлась полумерами — продала кое-что из дедушкиного антиквариата.
— Прости, дед. Мне всё равно некому это передать…
Продала по объявлению в газете. Повезло — нарвалась на порядочного коллекционера. Он честно заплатил и предложил обращаться, если что.
Но и эти деньги скоро закончатся. А у них, говорит этот театральный мужик, материала нет. Пьесы есть, а хороших нет. Марина выключила телевизор и подошла к зеркалу. Она иногда мельком смотрела в него, в зеркало. То, что она видела там, всегда оставляла её равнодушной. Ну, отражается, и слава Богу. «Если вы отражаетесь в зеркале, значит вы не вампир!» Откуда это? Русское радио? Армянское? Или она сама только что придумала?
Всё могло бы быть намного хуже. Ну, седина… так она с восемнадцати лет у неё, седина эта. Морщин почти нет — от чего морщины? Спит, сколько хочет. Нервы ни на что не тратит. Причесаться, и можно идти. В театр.
С одеждой дела обстояли хуже. Марина выбрала какой-то черный сарафан, а под него — цветастую блузку. Сейчас, наверное, такое уже и не носят… вещи были из далекого прошлого. Она не поправилась с восемнадцати лет ни на грамм. Скорее, стала ещё худее.
Марина пришла в театр и попросила встречи с руководством. Охранник на вахте посмотрел на неё оценивающим взглядом. Марина поежилась.
— Так могу я попасть… к руководству?
— Сейчас нету их. Оставьте свой телефон, и по какому вопросу — я передам.
— Вам оставить? Может, секретарю лучше?
— И-и, милая барышня… Дмитрий-то Григорьевич у нас сам и за директора, и за секретаря. И сам спектакли ставит. — охранник понизил голос. — А ведь еще и личная драма у него случилася. Жена ушла, да прямо к московскому режиссеру!
Марине стало смешно. Впервые, наверное, за тридцать лет.
— Прямо к московскому?
— А то! А наш-то ходит, как ни в чем не бывало. Но мы-то знаем…, а вы присядьте, подождите.
