— Она будет в моей комнате?
— Ну, она же больше… и рядом с ванной… и вообще, ты говорила, тебе спать в гостиной — норм. Телевизор, всё такое…
— Угу. Особенно когда в четыре утра идёт «Суд присяжных».
Антонина уже хозяйничала в прихожей, будто всё это ей давно принадлежало — по завещанию, по праву рождения, или просто потому, что так заведено.
— Я сварю суп. У меня свои заготовки. Без этих ваших… как их… бальзамино и авокадо.
— У меня аллергия на сельдерей, — спокойно сообщила Татьяна.
— Зато он от отёков спасает. Я знаю, что делаю. У меня опыт. Петя подтвердит.
— Петя варит сосиски в микроволновке. У него кулинарный диплом с отличием от Роспотребнадзора.
— Таня, не начинай, — Пётр вздохнул. — Она просто хочет помочь.
— Помочь? Помочь мне выжить в собственной квартире? Помочь забрать у меня пульт? Помочь управлять нами через кухню и воспоминания о тяжёлой доле?
Она говорила ровно, но с той особой интонацией, с которой обычно говорят присяжным в последнем слове — чтобы не жалели, а поняли.
Антонина достала из сумки небольшой свёрток и без стука открыла шкаф.
— Вот тут пусть будут мои приправы. Я чужого не ем. Ты ж в курсе, Танечка.
Таня молча взяла этот свёрток, как вещдок, и переставила на подоконник.
— Окно открыто. Свежий воздух — полезен. И приправам, и мыслям.
Антонина вскинула брови. Посмотрела на сына, потом на Татьяну. Снова на сына.
— Петя, ты позволишь ей так с матерью?
Пётр попытался что-то сказать, но вместо слов нашёл шнур от чайника. Ухватился за него, как за спасательный круг.
Татьяна стояла спокойно. Не боец — судья.
— Пока это мой дом — тут будет порядок. И он не пахнет нафталином. Договоримся?
— Попробуем, — сдержанно усмехнулась свекровь. — Но знай: с бабушками лучше не спорить. Мы как сыр с плесенью — со временем становимся крепче и душистее.
И вышла в коридор, величественно ковыляя, будто именно сюда её и вела судьба.
Татьяна села на табурет. Смотрела в тёмный экран телевизора, как в зеркало. Пётр присел рядом. Осторожно, будто рядом была мина.
— Ты же сильная, Таня. Справишься. Она, может, даже уважать тебя начнёт. Потом.
— Петя, я иногда жалею, что не настояла на квартире с камином.
— Чтобы дрова. Чтобы топором.
Он хмыкнул. Но глаза остались тревожные. Очень. Потому что он понимал: зима будет долгой.
Пётр шёл за Татьяной, как собака, в которую уже кинули тапком, но она всё равно идёт — вдруг простят. Он что-то говорил, пытался объяснить, сгладить, как всегда, но голос звучал натянуто, будто грифель по стеклу.
— Таня… ну не кипятись ты так, а? Ну с кем не бывает… Ну выбросила она твой чай — это же не специально…
Она остановилась резко, как на тормозах, и посмотрела на него, как мать на ребёнка, который опять ссадину принёс и ещё сам удивляется.
— Он стоял в жестяной банке. Японский. С крышкой. С иероглифами. И надписью — «не высыпать». Что она сказала? «Пыль рассыпалась, я под шкаф загнала». У неё там не пыль — у неё там теперь одна тысяча семьсот рублей.
