— И по Пете, если уж честно. Всё-таки мы с ним много лет… Ну не чужие же люди.
И пошла. По коридору. Как будто квартира была её, только временно в чужих руках.
— С Петей, кстати, надо бы поговорить. Наедине. Есть пару тем… незакрытых.
— Все темы у нас закрываются на кухне. При свете дня. При свидетелях. Без засады за углом.
Пётр подошёл сбоку. Его лицо напоминало географическую карту — столько на нём было морщин от волнения.
— Таня, ну не надо сейчас… пожалуйста…
— Я не начинаю. Я просто не притворяюсь, что мне всё нравится.
— Я не знал, что она приедет. Честно. Я не звал.
— Конечно. А мама — это у нас кто? Дежурная по приёму гостей? По вызову?
Из кухни вылетела Антонина Михайловна с подносом. На нём — выпечка. Та самая, «не для Тани», потому что у Тани, дескать, «аллергия на всё человеческое».
— Леночка, может, ты у нас поживёшь пару дней? Всё равно Таня постоянно на работе. А ты и пол поможешь, и Пете — ну, душой рядом будешь…
И тут у Татьяны сорвался тормоз. Не истерика, нет. Просто человек дошёл до точки, когда дальше нельзя молчать.
— А ДАВАЙТЕ ТАК: ВСЕ БУДЕТЕ У МЕНЯ ЖИТЬ! УСТРОИМ ГОСТИНИЦУ! КТО СЛЕДУЮЩИЙ? СОСЕДКА ПО ЛЕСТНИЦЕ? СОБАКА ПЕТИНОГО ДЕТСТВА? КТО?
Пётр что-то бормотал, Антонина вытирала глаза, Лена устроилась на диване с видом победителя.
А Татьяна стояла посреди комнаты, как командир, у которого кончились патроны, но осталась совесть.
— Я шесть лет шла к этой квартире. По кирпичику. Я шторы выбирала сама. Я копила на холодильник. Я мыла ванну зубной щёткой. И вот теперь — у меня тут вяжут, варят и ведут себя, как дома. Нет. Так не пойдёт.
— Ты истеричка, — сказала Лена спокойно. Почти по-доброму. Улыбаясь.
— А ты — ошибка. Ошибка Пети, которую он совершил до меня. Исправлять её — не моё дело. Но впускать её в свою жизнь — тем более не моё.
Пётр попробовал вмешаться:
— Таня, ну пожалуйста. Не делай хуже. Я не знал. Мама сделала, как посчитала нужным. Но и я тут живу. И мне больно, когда ты… ну… вот так.
Татьяна посмотрела на него. Долго. Внимательно. Словно впервые.
— Спасибо, Петя. Ты только что выбрал сторону. Как обычно — молча.
Он открыл рот. Потом закрыл. Опоздал.
Татьяна собрала плед, зарядку, книгу. Тихо. Без суеты. Как человек, который просто уходит, не хлопая дверью.
— Я уеду. На пару дней. Не потому что я слабая. А потому что если останусь — кто-то точно не выйдет отсюда своим ходом.
Она уехала к подруге. Там был матрас, чипсы и вино из пластикового стакана. Они говорили ночами, и всё равно на душе было пусто. Потому что чувствовать себя чужой в своей квартире — это как пить воду и не утолять жажду.
На третий день Пётр приехал.
— Я выгнал Лену. Сказал маме, что больше так нельзя. Поставил ультиматум.
— Мама ушла. Сказала, раз я выбираю не семью, а жену — пусть будет так. Переехала на дачу. Там, конечно, не дом, а перекошенная землянка…, но она ушла.
Татьяна молчала. Что-то в груди кольнуло. Жаль стало. Но не так, чтобы бросаться извиняться.
