— Попробуйте, — тихо сказала я. — Незаконное выселение — статья. Александр Павлович мне объяснил.
Они переглянулись. Кажется, только сейчас до них дошло, что я настроена серьёзно.
Зал суда оказался меньше, чем я представляла. Небольшое помещение с гербом на стене, судья — молодая женщина с собранными в пучок волосами. Андрей с Мариной сидели слева, даже не глядя в мою сторону. Я — справа, рядом с Александром Павловичем.
— Ваша честь, — начал мой юрист, — моя доверительница была введена в заблуждение относительно последствий подписания отказа от приватизации. В момент подписания она находилась под воздействием сильных обезболивающих препаратов…
Я слушала и думала о том, как дошла до этого. Сидеть в суде напротив собственного сына, слушать, как чужие люди обсуждают нашу семейную драму.
— Белова Елена Петровна, расскажите суду, что вам говорил сын о документах?
Я встала, ноги подрагивали.
— Он сказал, что это формальность. Что всё останется в семье. Я спрашивала, что значит «безвозмездно», но мне ответили не волноваться, что всё решено к лучшему.
— Это неправда! — Марина вскочила. — Мы всё объяснили! Она всё прекрасно понимала!
Судья строго посмотрела на неё:
— Гражданка Белова, сядьте. Ваш адвокат будет иметь возможность задать вопросы.
Адвокат Андрея, молодой парень с залысинами, встал:
— Елена Петровна, вы взрослый дееспособный человек. Почему же вы не прочитали документы, которые подписывали?
— Я пыталась. Но без очков плохо вижу, а их забыла дома. И потом, я доверяла сыну. Разве это преступление — доверять собственному ребёнку?
В зале повисла тишина. Андрей смотрел в окно, сжав челюсти.
— У вас есть свидетели того, что вас торопили с подписанием? — спросил адвокат.
— Есть показания нотариуса, — вмешался Александр Павлович. — Она подтвердила, что процедура прошла очень быстро, и Елена Петровна выглядела растерянной.
Дальше всё было как в тумане. Вопросы, ответы, какие-то юридические термины. Я сидела и смотрела на Андрея. Мой мальчик. Которого я учила ходить, читать, которому объясняла, что такое хорошо и что такое плохо. Когда он стал таким?
— Мам, зачем ты это делаешь? — вдруг спросил он, повернувшись ко мне. — Мы же семья.
— Семья не обманывает, — ответила я. Громко, чётко, так, что все услышали. — Семья не отбирает последнее. Семья не заставляет мать чувствовать себя нахлебницей в собственном доме.
Судья ушла совещаться. Мы ждали в коридоре — порознь, не разговаривая. Димка, мой внук, был в школе. Хорошо, что его здесь нет.
Через час объявили решение. Отказ от приватизации признан недействительным. Квартира должна быть приватизирована на троих в равных долях.
Марина что-то яростно зашептала Андрею. Он отмахнулся, подошёл ко мне:
— Ты довольна? Разрушила семью?
— Я её не разрушила, сынок. Я просто перестала молчать.
