— К сожалению, устные договорённости в данном случае юридической силы не имеют, — судья вернула мне документы. — Есть ли у вас свидетели, которые могли бы подтвердить намерения вашего отца?
Свидетели… Я лихорадочно перебирала в памяти. Мамина сестра умерла два года назад. Соседи… Да кто из них запомнит разговоры двадцатилетней давности?
— Тётя Клава… — пробормотала я. — Соседка из пятой квартиры. Она помнит, как папа говорил про переоформление.
Адвокат Алексея хмыкнул:
— Показания соседки-пенсионерки вряд ли можно считать надёжными. К тому же, где гарантия, что она не путает события или не говорит из жалости к ответчице?
— Она не путает! — вскрикнула я. — Клавдия Сергеевна помнит всё! Она ещё тогда сказала папе: правильно делаешь, Миша, пусть Ирка хозяйкой будет.
— Хорошо, — судья записала что-то в блокнот. — Вызовем эту свидетельницу на следующее заседание. А пока заседание объявляется закрытым. Следующее слушание назначается на двадцать третье число.
Я осталась сидеть, когда все уже расходились. Алексей прошёл мимо, даже не взглянув в мою сторону. А я всё думала: неужели папа действительно не переоформил квартиру? Неужели я все эти годы жила здесь незаконно?
Домой я вернулась разбитая. Сразу пошла на кухню, заварила крепкий чай. Руки всё ещё дрожали, когда наливала воду в чайник. В голове крутились слова судьи: «Формально квартира осталась на отце».
Как же так? Папа был таким скрупулёзным человеком. Все документы у него лежали по папочкам, каждая справка на своём месте. Неужели он мог упустить такую важную вещь?
Я пошла в его комнату. После смерти родителей почти ничего здесь не трогала. Только пыль иногда вытирала да бельё перестирывала. Стол, за которым папа по вечерам читал газеты. Книжный шкаф с томами классиков. На стене — фотографии: мы с Алексеем маленькие, родители молодые, дача, море…
Села за письменный стол, открыла верхний ящик. Папа всегда говорил: самое важное лежит в верхнем ящике. Страховые полисы, сберкнижки, завещание… Стоп. Завещания тут не было. Я помнила точно — папа при мне его составлял, но потом куда-то дел.
Второй ящик. Третий. Старые письма, фотографии, документы времён войны… В самом дальнем углу нащупала конверт. Старый, пожелтевший, с надписью карандашом: «Только для Ирины».
Сердце забилось так, что в висках застучало. Конверт был заклеен, но клей от времени подсох. Внутри — два листа, исписанные папиным аккуратным почерком.
«Доченька моя, если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет рядом. Не плачь. Я прожил хорошую жизнь и не жалею ни о чём.
Пишу тебе, потому что знаю — с Лёшей будут проблемы. Он изменился, стал жадным, злым. А ты — ты моя опора, моя надежда. Ты осталась рядом, когда он от нас отвернулся.
Квартиру я переоформил на тебя в девяносто седьмом году, как и обещал. Документы лежат в сейфе в спальне, за портретом твоей мамы. Код — твоя дата рождения. Я специально спрятал их туда, чтобы Лёша случайно не наткнулся, если вдруг приедет.
