— Знаете, я с Михаилом Петровичем, отцом Иры, тридцать лет рядом жила. Хороший был человек, порядочный. И Лизу, мать её, помню с молодости.
Она говорила медленно, обдуманно. Алексей сидел, опустив голову.
— В девяносто седьмом году Михаил Петрович ко мне зашёл. Расстроенный был очень. Говорит: «Клава, Лёшка от нас отказался совсем. Даже номер телефона сменил, чтобы мы не беспокоили». А Ира тогда работу бросила, за Лизой ухаживала — у неё диабет обострился.
— И что сказал Михаил Петрович о квартире?
— А он говорит: «Раз Лёшка нас не хочет знать, пусть Ирка хозяйкой будет. Она заслужила. Завтра пойду всё переоформлять». И правда пошёл. Потом зашёл, показал документы. Радовался, что всё по закону сделал.
Тётя Клава повернулась к Алексею:
— А ты, Лёша, как же так? Отца родного судишь? Он тебя до последнего дня ждал, всё надеялся, что приедешь, попросишь прощения.
Алексей вздрогнул, поднял голову. В глазах — боль, стыд, растерянность.
— Ты не понимаешь, тётя Клава… У меня проблемы…
— Какие проблемы могут быть важнее семьи? — тётя Клава качнула головой. — Твоя сестра всю жизнь положила на родителей. Ночами не спала, когда они болели. А ты что дал им? Только слёзы и переживания.
Зал затих. Даже судья слушала внимательно, забыв о протоколе.
— После маминых похорон, — продолжала тётя Клава, — Михаил Петрович ко мне пришёл. Плачет: «Лёшка даже цветы не прислал». А Ира тогда как тень ходила, еле на ногах держалась. Но дом вела, за отцом смотрела, пока и его Господь не забрал.
Она встала, подошла к Алексею:
— Мальчик мой, хватит. Отца уже не вернёшь, прощения не попросишь. Но сестру не потеряй. Она у тебя одна осталась.
Алексей сидел, сжав кулаки. По щекам текли слёзы.
— Я думал… Я думал, что они меня не простили…
— Дурачок, — тётя Клава погладила его по голове, как маленького. — Родители всегда прощают. Всегда ждут.
— Думаю, всё ясно. Документы подлинные, свидетель подтвердил обстоятельства переоформления. Квартира законно принадлежит Ирине Михайловне.
Месяц прошёл как в тумане. Решение суда лежало в папке рядом с папиными документами. Алексей больше не звонил, не появлялся. Исчез, как будто растворился в воздухе. А я жила обычной жизнью — ходила на работу, прибиралась в квартире, поливала мамины фиалки.
Только иногда, по вечерам, доставала папино письмо и перечитывала. «Ты её заслужила заботой, любовью, верностью». Да, заслужила. Но почему-то радости от победы не чувствовала. Пустота какая-то внутри, будто что-то важное потеряла навсегда.
В субботу утром раздался звонок в дверь. Я подумала — почтальон с пенсией. Открыла дверь и обомлела. На пороге стоял Алексей. Но не тот, щёголь в дорогом костюме, а совсем другой. Худой, осунувшися, в старой куртке. В руках — потёртая коробка.
— Привет, Ира, — сказал он тихо. — Можно войти?
Я отступила в сторону, пропуская его в прихожую. Он разулся, повесил куртку на крючок. Как в детстве, когда мы ещё дружили.
— Чай будешь? — спросила я, не зная, что ещё сказать.
