Михаил кивнул, но в глазах читалось непонимание. И что-то ещё — первые ноты сомнения. Как тонкий лёд на луже, который вот-вот треснет под ногами.
Правда всплывает наружу
— Мам, а дядя Миша будет жить с нами? — Элинка болтала ногами, сидя на кухне за домашним заданием.
Лариса замерла над сковородкой. Котлеты зашипели громче.
— Почему ты спрашиваешь?
— А то что квартира теперь моя, а у меня разрешения никто не спросил, — дочка хихикнула. — Мне тётя Оксана вчера сказала, что видела тебя у нотариуса на Садовой. Сказала, поздравляю с дарственной.
Лариса выключила плиту. Руки дрожали. Оксана, соседка… Конечно, в этом городе все друг друга знают.
— Мам, я не против! — дочка улыбнулась. — Просто хочу понять, зачем ты квартиру на меня переписала в тот же день, когда дядя Миша про ЗАГС сказал. Странно как-то получается.
В дверь позвонили. Лариса знала — это Михаил. По звуку: два коротких, один длинный. Их условный сигнал. Только зачем условности, если всё и так рушится?
Открыла дверь. Он стоял на пороге с таким лицом, что сразу стало ясно — он в курсе.
— Надо поговорить, — сказал тихо.
— Мам, я к Марине пойду! — Элинка исчезла в своей комнате, хлопнула дверью.
Михаил прошёл в кухню, присел на стул. Молчал. Лариса стояла у окна спиной к нему, смотрела на вечерний двор, где старики играли в домино под фонарём.
— Значит, в тот день, когда я с цветами приезжал, ты была у нотариуса? — голос спокойный, но в нём слышалась сталь. — Переписывала квартиру на дочку?
Она обернулась. На его лице не было злости. Было хуже — разочарование. Та самая боль, которая больнее любого крика.
— Я хотела, чтобы у Элинки было своё.
— В день нашей помолвки? — он встал, подошёл к ней. — Лара, ты понимаешь, как это выглядит? Я говорю о свадьбе, а ты в тот же день бежишь защищать имущество от меня. От меня, Лара!
— От кого же? — голос сорвался. — Ты что, думаешь, я жулик какой-то? Что хочу квартиру отобрать у твоей дочери?
Лариса закрыла глаза. Как объяснить то, что сама не понимает до конца? Что страх живёт не в голове, а где-то глубже — в костях, в мышечной памяти?
— Я не думаю, что ты плохой. Просто… я не могу иначе.
— Не можешь доверять?
— Не могу не защищаться.
Он постоял, потом тяжело вздохнул.
— Знаешь что, Лара? Может, нам стоит остановиться. Пока не поздно. Пока мы окончательно не поломали то, что между нами было.
Дверь хлопнула мягко. Лариса осталась одна на кухне, где пахло подгорелыми котлетами и разбитыми надеждами.
Пустота и воспоминания
Три дня. Три дня тишины, которая звенела в ушах громче любого крика. Лариса сидела на диване в пустой гостиной — Элинка у бабушки, сама попросилась, видимо, чувствовала, что мама сейчас как медведица в берлоге, лучше не тревожить.
На столе остывал чай, который она даже не допила. Пила просто чтобы занять руки, чтобы было что делать, кроме как думать. Но мысли всё равно лезли, как сорняки через асфальт.
