— Справедливо? — Лариса усмехнулась. — Мы с Максимом копили на взнос три года. Три! Я тогда работала бухгалтером днём и писала отчёты по ночам. Мы отказывали себе во всём. А теперь вы хотите, чтобы мы добровольно уменьшили себе площадь, увеличили платежи и подарили студию вашей дочери.
— Нашей дочери, — поправила её свекровь.
— Нет, вашей. Моя семья — это я и мой муж. А Катя — ваша забота, не наша.
Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым. За окном падал мелкий ноябрьский снег, фонари размывались в белой пелене. Где-то во дворе тявкал пёс, и этот звук показался Ларисе болезненно реальным, контрастным — как будто весь мир сжался до этого узкого круга света и трёх людей, запертых в квартире.
Максим нервно прошёлся по комнате. — Лара, может, давай потом? Не сейчас.
— А когда, Макс? Когда мама решит, что мы ещё и машину должны продать, чтобы купить Кате дачу?
— Хватит! — сорвался он. — Ты перегибаешь.
— Нет, я просто называю вещи своими именами.
Светлана Игоревна встала. — Я вижу, с тобой бесполезно говорить, Лариса. Для тебя семья — это только муж. Остальные — так, приложение.
— Для меня семья — это те, кто несёт ответственность, а не перекладывает её.
— Хорошо, — голос свекрови стал ледяным. — Я поняла.
Она взяла сумку, накинула плащ. Максим попытался её остановить: — Мам, ну зачем вы так? Давайте спокойно…
— Спокойно? — она повернулась к нему. — Я просто не ожидала, что мой сын станет таким эгоистом. Катя бы за тебя последнее отдала, если бы могла.
Лариса едва удержалась, чтобы не ответить. Слова уже стояли на языке, но она сжала губы. Светлана Игоревна хлопнула дверью. В прихожей остался запах её духов и тяжёлая, вязкая тишина.
Максим опустился на стул, потёр лоб. — Ну вот, — сказал он глухо. — Отлично поговорили.
— Это не я начала, Макс.
Она устало опустилась рядом. — Я просто больше не могу всё время проглатывать. Каждый раз одно и то же: «Катя несчастная», «Катя слабая», «Катя не может». А мы что, железные?
Он молчал. Минуты тянулись, как жвачка. За стеной гремел соседский телевизор, в спальне мерно тикали часы.
— Что теперь? — спросила Лариса наконец.
— Теперь… мама обиделась. И надолго.
— Пусть. Зато мы сказали правду.
Максим посмотрел на неё — взгляд усталый, тёплый, но с болью. — Лара, ты не понимаешь. Она одна растила нас. У неё в голове — что семья должна держаться вместе любой ценой. Для неё Катя — это больное место.
— Я понимаю, — мягче сказала Лариса. — Но любая «цена» должна иметь предел. Иначе кто-то в итоге остаётся без ничего.
Он не ответил. Только кивнул, потер переносицу.
На следующий день Максим поехал к матери — «просто поговорить». Вернулся поздно, усталый, с потухшими глазами. — Она не хочет со мной разговаривать, — сказал он, снимая куртку. — Говорит, что ты разрушила семью.
— Катя там. Сидит, молчит. На меня даже не смотрит.
Лариса вздохнула. — Она взрослая женщина. Не ребёнок. Рано или поздно ей придётся понять, что никто ей ничего не должен.
