Летом, когда жара стояла такая, что асфальт плавился, Нина сидела у окна, пила кефир и смотрела, как соседские дети гоняют мяч. Слышен был смех, лай собаки, запах жареного из соседнего подъезда. И вдруг ей стало легко. По-настоящему.
— Ну вот, — сказала она вслух, — наконец-то живу как человек.
Телефон на столе молчал. Ни звонков, ни угроз, ни истерик. Работа шла, жильё своё, подруга Лариса приезжала по выходным с пирожками — мирными, домашними, без скандалов.
Иногда Нина ловила себя на том, что идёт вечером по улице и улыбается просто так. Не потому что всё идеально, а потому что — своё. Без чужого крика за спиной.
Однажды, проходя мимо зеркала в прихожей — того самого, дрогнувшего когда-то от хлопка двери, — она остановилась. Посмотрела на своё отражение: волосы подстрижены, глаза спокойные, губы чуть подрагивают, будто не верят, что всё это правда.
— Видишь, бабуль, — шепнула она, — я справилась.
И вдруг из окна донёсся шум — дворники спорили с кем-то, лаяла собака, где-то играла музыка. Обычная жизнь. Та самая, о которой она когда-то мечтала.
Она включила чайник, достала кружку, поставила её на подоконник и смотрела, как пар поднимается в лучах вечернего солнца. Всё просто. Всё честно. Всё своё.
И пусть он где-то там кричит, что без неё пропадёт — это уже не её забота.
Нина знала: не пропадёт. Просто впервые останется один. Как и положено тем, кто всю жизнь считал, что все вокруг обязаны.
