Потом пришёл эксперт — тот самый, что оценивал рост стоимости квартиры. Гладкий, самоуверенный, говорил наигранно уверенно, будто продавал что-то. Марина Владимировна задала пару простых вопросов: — Скажите, вы проводили оценку по документам или выезжали на объект? — По документам, конечно. Фотографии были предоставлены. — Кем? — Истцом. — То есть вы не видели квартиру лично? — Нет. — Тогда на основании чего вы утверждаете, что её стоимость выросла? Он замялся. Судья записала что-то в блокнот.
После заседания Марина Владимировна улыбнулась: — Всё, Анна Сергеевна. Их дело посыпалось.
Я хотела поверить. Но знала: пока не услышу приговор, не успокоюсь.
На последнем заседании Валентина Петровна уже не приносила свою толстую папку. Сидела мрачная, губы сжаты в нитку. Игорь выглядел уставшим, как будто не спал неделю. Когда судья начала читать решение, я даже не дышала.
— В удовлетворении исковых требований отказать…
Эти слова прозвучали как освобождение. Не победа, а просто тишина после долгого грохота.
Я не повернула головы ни к Игорю, ни к его матери. Просто взяла сумку и вышла. На улице стояла серая сентябрьская морось. Город гудел, пахло мокрым асфальтом и дымом. Я вдохнула, будто впервые за долгое время.
Через неделю позвонила Марина Владимировна. — Апелляции не будет. Можешь выдохнуть.
Я поблагодарила её и отключилась. Казалось, всё позади. Но оказалось — только начало последнего акта.
Через несколько дней позвонил Игорь. — Можно я заеду? У меня в кладовке остались инструменты.
Я согласилась. Он приехал вечером. Был другой — постаревший, какой-то осунувшийся. Стоял в прихожей и не решался пройти дальше. — Проходи, — сказала я.
Он зашёл на кухню, открыл кладовку, достал пластиковый чемоданчик с инструментами. Потом сел на диван и долго молчал. — Зачем вы всё это устроили, Игорь? — спросила я тихо. — Зачем было в суд идти?
Он посмотрел в пол. — Мама сказала, что это правильно. Что я не должен всё оставлять тебе. Что я не обязан уходить ни с чем.
— А ты сам что думал?
— Я… не знаю. Мне тогда казалось, что она права. Что справедливо хотя бы вернуть часть денег.
Он пожал плечами. — Теперь я понимаю, что всё зря. Кредит висит, адвокату должен. Мама говорит, что это я виноват, плохо выступал, «нервничал на заседании». А я… — он махнул рукой. — Устал я, Ань.
Я смотрела на него и думала: вот он, человек, с которым я прожила семь лет, делила каждый день, смеялась, спорила, мечтала — и ни разу не увидела в нём самостоятельного решения. Только мамины слова, мамины советы, мамины выводы.
— Игорь, — сказала я спокойно. — Ты ведь понимаешь, что ты сам всё разрушил? Не я. Не суд. Ты.
Он посмотрел на меня с обидой. — Да ну тебя. Всю жизнь я только и слышал, что я виноват. У матери — виноват, у тебя — виноват. Может, это вы обе такие?
— Может, — кивнула я. — Только разница в том, что я теперь живу одна. И спокойно.
Он встал, собрал инструменты, долго застёгивал молнию на сумке, будто тянул время. — Знаешь, — сказал он на прощание, — я думал, ты хотя бы жалеешь.
