— Всё, оставь ключ и уходи. К маме своей. Ей рассказывай, как у вас там «всё утрясётся».
Он злобно бросил связку ключей на тумбочку и с грохотом захлопнул дверь.
Анна осталась одна. И впервые за долгое время ощутила не страх и отчаяние, а странное, обжигающее душу спокойствие. Словно после долгого
Октябрьское утро дышало сырой тишиной. За окном плескалось серое небо, словно размытая акварель, редкие вороны чернели на проводах, а мокрый асфальт отражал тусклый свет, как мутное зеркало. Анна проснулась с тяжестью в теле, словно после долгого падения в беспамятство, которым завершилась бессонная неделя.
На кухне царил вчерашний беспорядок: остывшая кружка с недопитым чаем, одинокий кусок хлеба на деревянной доске, и ключи Кирилла, забытые на тумбе у двери. Теперь это был просто кусок металла, холодный и ненужный, как и все нити, связывавшие ее с ним.
Телефон вздрагивал от настойчивых сообщений, словно раненная птица, пытающаяся взлететь.
«Ань, не руби с плеча, прошу».
«Я все тебе объясню…».
«Поговори с мамой, она места себе не находит».
Затем — вереница пропущенных звонков от Лидии Сергеевны.
Анна молча пролистывала поток слов, не отвечая, словно отгораживаясь от назойливого роя мух.
К вечеру появилась мама. Как всегда, с тяжелой сумкой: пирожки, контейнеры с едой, пакетики чая.
— Ну что, дочка, держишься? — спросила она, устало снимая пальто.
— Держусь, — кивнула Анна, чувствуя как ком подступает к горлу. — Только в квартире будто все Кириллом пропитано.
— Выветрится, — вздохнула Ирина Павловна, приоткрывая окно. — Все выветривается, Ань. И боль, и люди.
Они сидели на кухне, пили чай, разговаривали вполголоса, стараясь не разбудить рыдающую тишину.
— Мам, ты ведь сразу видела, да? Что ничего не выйдет.
— А я что тебе говорила, — вздохнула мать, глядя в пустоту. — Хороший он, не спорю. Но совсем без стержня. А жизнь — это не одни красивые слова и шампанское с кольцом. Это когда нужно решать, брать и делать. А он… все еще мамин сыночек.
— Мне просто обидно, мам. Я ведь так верила…
— Ничего, дочка, — сказала Ирина Павловна, приобнимая ее за плечи. — Встретишь еще того, кто не будет спрашивать у мамы, какой салат заказать.
Анна попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой и горькой.
На следующий день позвонил Кирилл.
— Ань, я возле твоего дома. Пожалуйста, дай мне пять минут. Только поговорить. Честно.
Она долго смотрела в окно. И правда, стоял, промокший до нитки, словно побитая собака, с букетом розовых гербер в прозрачном целлофане — цветами каким-то чуждыми и не к месту.
— Я все понял, Ань. Мы можем все вернуть. Машина — это ерунда. Главное ведь — это мы.
— Кирилл, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза, — главное — это уважение. А его больше нет. Я тебе больше не верю.
— Аня, ну хватит, брось эту гордость! Все ссорятся, в конце концов! Я же не изменял тебе, не бил, не пил!
— Да мне не нужно, чтобы ты меня бил. Ты просто… Не стоишь рядом, когда ты нужен. Ты прячешься за маминой юбкой.
