Она не хлопала дверью. Просто закрыла за собой и прислонилась к стене. Сердце билось, будто сейчас выскочит. За дверью слышались голоса — свекровь что-то громко объясняла сыну, тот бормотал в ответ. Настя достала сумку из шкафа. Сложила документы, пару вещей. Телефон звякнул — сообщение от Ильи: «Не делай глупостей».
Глупостей? Она усмехнулась. Вот ведь как всё просто — стоило бабушке оставить деньги, и сразу всем стало не до чувств.
Вышла в коридор. Светлана Петровна стояла у двери, руки в боки, подбородок вверх. — Куда собралась? — Домой, — спокойно ответила Настя. — А здесь, значит, не дом? — усмехнулась та. — Нет, не дом, — ответила Настя. — Дом — там, где тебя уважают.
Она взяла сумку, надела куртку. Илья попытался подойти, взять за руку. — Настя, подожди, ну не горячись. Мама потом успокоится… — Не трогай, Илья, — сказала она твёрдо. — Это не мама успокоится — это я устала.
Она вышла на лестничную площадку. За спиной хлопнула дверь. Снизу пахло чем-то жареным, кто-то слушал громко телевизор — новости, про цены и политику. Мир жил своей жизнью. Только у неё — всё рушилось.
На улице моросил мелкий дождь, тянуло сыростью. Настя накинула капюшон и пошла к остановке. В кармане телефон вибрировал без остановки — звонки от Ильи. Она не брала.
Ехала в маршрутке, смотрела в окно. Фонари отражались в мокром стекле, город скользил мимо — родной и чужой одновременно.
«Вот и всё,» — подумала она. — «Пять лет впустую. Зато теперь знаю, кто есть кто.»
Маршрутка подпрыгнула на кочке, водитель буркнул ругательство. У остановки у магазина она вышла — до родительского дома оставалось минут пять пешком.
Пахло мокрой листвой, дымом от костров. Октябрь. Сумерки. И тишина — такая, что слышно, как капли по куртке стучат.
Настя шла и думала: а ведь бабушка, наверное, знала, что так будет. Знала, кому доверить деньги. И может, этим спасла внучку.
Она поднялась по знакомой лестнице, нажала звонок. Дверь открыла мать — удивлённая, тревожная. — Настя? Что случилось? — Мам… я к вам.
Мать сразу всё поняла, без слов. Обняла. И Настя впервые за много месяцев заплакала. Не от слабости — от облегчения.
Прошла неделя. Настя всё ещё жила у родителей. Мать её жалела, но без лишних слов — просто оставляла еду в микроволновке, гладила рубашки, как будто Настя снова студентка. Отец поначалу ворчал: — Нечего было с этим Ильёй связываться. Сынок маменькин, сразу видно. Но потом смягчился, стал молчаливо поддерживать. Иногда просто садился рядом вечером, включал телевизор и кивал, мол, держись, дочка.
Илья звонил почти каждый день. Сначала просил поговорить, потом извинялся, потом — наоборот, обижался. «Ты сама всё испортила», — писал. «Мама не хотела зла». «Мы же семья». Настя читала, стирала, не отвечала. Она больше не верила этим словам.
