Её перехватили у самых машин. Держали крепко, пока она рвалась к почерневшим, изуродованным останкам того, что когда-то было автомобилем. Того, что когда-то было её семьёй.
Потом был укол. И благословенная темнота.
Потом были ещё попытки. Как только Анна приходила в себя, она сразу всё вспоминала. И кричала. И пыталась… пыталась уйти к ним. Но её спасали. Раз за разом спасали.
В какой-то момент она перестала. Просто лежала и смотрела в одну точку. Не отвечала на вопросы. Не ела. Не пила.
Когда пришёл Игорь Павлович, она спросила только одно:
— Да. Неделю назад. Прости, Ань, но ждать было нельзя…
— Это страшно. Я даже слов не могу подобрать… Но нужно вставать, Анна. Они бы не хотели…
Она повернулась к нему спиной:
— Зачем? Оставь меня. Я просто хочу к ним.
Три месяца врачи не отходили от неё. Она упорно пыталась «помочь себе» уйти к Ларисе и Сергею. Но ей не давали.
Через три месяца она встала. Подошла к зеркалу. На неё смотрела седая старуха. Анна провела рукой по волосам — совершенно белые. А ведь были чёрные, как вороново крыло. Сергей всегда смеялся, говорил, что у неё в роду точно есть цыгане.
На тумбочке лежал телефон. Заряженный. Она боялась брать его в руки — вдруг там остались последние звонки от дочки? Но нет. Кто-то позаботился, всё почистил.
— Алло? — голос у него был такой удивлённый, будто он увидел призрака.
— Это я. Как у нас дела?
Он примчался через полчаса. С папками, отчётами, документами.
— Ты молодец. Справился даже лучше, чем я бы справилась.
Игорь Павлович внимательно посмотрел на неё:
— Возвращайся, Ань. Нам очень тебя не хватает.
— Ничего уже не изменишь, понимаешь? — сказала она и заплакала.
Впервые за все эти месяцы заплакала по-настоящему.
С тех пор прошло пять лет. Каждую пятницу — день, когда муж и дочь поехали к ней и не доехали — Анна сидела на кладбище. Рассказывала им всё, что произошло за неделю. Меняла цветы. Выпалывала сорняки. И неважно было — лето на дворе или зима, дождь или снег.
Сегодня она как-то особенно долго засиделась. Несколько раз поднималась, чтобы уйти, но снова садилась. Будто не отпускали её. Будто что-то сказать хотели.
Ушла только когда солнце стало садиться.
— Тётенька, постойте!
Анна Михайловна вздрогнула и обернулась. На неё смотрела девочка лет девяти. Одета бедно, очень худенькая, с огромными серыми глазами на бледном личике.
— Тётенька, я знаю — вы приходите к своей дочке. Её у вас больше нет… — девочка помялась. — Может быть, вам нужна другая дочка? Она совсем маленькая, её часто не кормят, и она плачет. Если вы её не возьмёте, она погибнет. Только сейчас!
Только теперь Анна заметила свёрток в руках девочки.
— Господи… Где родители малышки?
— Им не до неё, — девочка пожала плечами. — Они вообще не хотели, чтобы она рождалась. Как и меня не хотели. А Машку мама вообще дома родила, о ней почти никто не знает. Мама с папой каждый день пьяные, а мне нечем её кормить.
