Прошло ещё две недели. Вадим продолжал звонить матери, но она отвечала редко. Разговоры были короткими, натянутыми. Екатерина Николаевна держала дистанцию.
Роман Николаевич иногда звонил Вадиму, рассказывал, как дела у Кати. Говорил, что она постепенно смиряется, но обида сидит глубоко. Что она рассказывает всем знакомым, какая у неё неблагодарная невестка. Что она винит во всём Веру.
— Дядя говорит, что мама может и через год не простить, — сказал как-то вечером Вадим.
— Тебе не тяжело? Все родственники считают тебя виноватой.
— Тяжело. Но я не жалею.
— Я тоже не жалею. Просто грустно. Я думал, что мы сможем как-то договориться. Что мама поймёт. Но она не хочет понимать.
— Потому что для неё это предательство.
— Да. Для неё любая попытка отделиться — это предательство.
Они сидели на кухне, и за окном медленно темнело. Где-то вдалеке играла музыка, кто-то громко смеялся.
— Ты жалеешь? — спросила Вера.
Вадим посмотрел на неё.
— Нет. Жалею, что так вышло. Что маме больно. Что она не может отпустить. Но о самом решении — нет. Я просто привыкаю к тому, что я теперь взрослый. Что у меня своя семья. И эта семья — главное.
Вера положила голову ему на плечо. Они сидели так долго, молча. И в этом молчании была какая-то новая, непривычная, но правильная тишина.
Екатерина Николаевна больше не приходила в их квартиру. Не звонила в дверь без предупреждения. Не перекладывала вещи в шкафах. Не давала непрошеных советов.
Она просто исчезла из их жизни. И это было одновременно облегчением и болью.
Вера знала, что свекровь когда-нибудь, может быть, вернётся. Или не вернётся вовсе. Но теперь это будет на других условиях. Или не будет вообще.
А пока в квартире была тишина. Их собственная, выстраданная, правильная тишина.
