Лицо Галины Петровны стало багровым. Жить втроем в её уютном домике? Кормить двух взрослых лбов на свою пенсию? Лишиться своих сериалов, своего покоя, своих денег?
Для нее это была катастрофа вселенского масштаба. Она любила нас, конечно, но себя и свой комфорт она любила гораздо больше. Любовь к дочери заканчивалась там, где начиналось посягательство на её кошелек и жилплощадь.
— Так, — сказала она неожиданно твердым голосом. — Пусти руки.
— Значит так, зятек. Я тебя предупреждала — не лезь в бизнес, работай как люди. Не слушал? Вот сам теперь и расхлебывай.
— Мама, но нам некуда идти… — вступила Лена, вытирая слезы.
— А я тут при чем?! — взвизгнула Галина Петровна. — Я старая больная женщина! Мне покой нужен, а не колхоз с банкротами! Я всю жизнь горбатилась, чтобы на старости лет кормить вас? Дудки!
Она развернулась и пошла в свою комнату. Через минуту оттуда послышался грохот выдвигаемых ящиков и звук молнии чемодана.
— Вы что, уезжаете? — крикнул я ей вслед, стараясь скрыть ликование.
— Немедленно! — донеслось из комнаты. — Ночью поеду! На вокзале пересижу до утренней электрички, лишь бы ноги моей здесь не было, когда придут эти бандиты! Я не хочу быть соучастницей! А вдруг они меня тоже в тюрьму заберут за компанию? Нет уж!
Она вылетела в коридор через десять минут, одетая, с красным лицом и чемоданом, из которого торчал рукав халата.
— Галина Петровна, давайте мы хоть «Газель» закажем, вещи ваши…
— Какие вещи?! — заорала она. — Я только свое взяла! А ваши матрасы мне даром не нужны! И не вздумайте ко мне приезжать! Слышите? Не пущу! У меня замок новый, крепкий! Пока долги не раздадите — я вас знать не знаю! Мне позор на всю деревню не нужен, что у меня зять — уголовник и нищий!
Она открыла входную дверь, даже не попрощавшись с Леной.
— Мама… — Лена сделала шаг к ней.
— Отойди! — шарахнулась теща. — Ты знала, за кого выходила! Сама виновата!
Дверь хлопнула. Наступила тишина.
Мы стояли в коридоре еще минут пять, прислушиваясь к удаляющимся шагам и гулу лифта. Казалось, что вместе с Галиной Петровной из квартиры уходит тяжелый, душный воздух, уступая место свежести.
Лена медленно сползла по стене на пол и закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. Я испугался. Неужели я перегнул палку? Неужели она не простит мне этого спектакля?
Я сел рядом и обнял её.
— Лена, прости. Я не должен был…
Она подняла голову. Она не плакала. Она смеялась. Это был нервный, истерический смех, смешанный со слезами облегчения.
— Пятнадцать миллионов… — выдавила она сквозь смех. — Господи, Андрей! Ты видел её лицо? Про «шубу»?
— Я сначала испугалась до смерти. А потом… Когда ты сказал про навоз и жизнь на её пенсию… Я поняла, что ты блефуешь. Ты же ненавидишь деревню. Ты бы никогда туда не поехал, даже если бы нас убивали. Ты бы лучше в таксисты пошел.
— Но сыграла ты гениально, — восхитился я.
— Я не играла, мне правда было страшно. Страшно, что она согласится! Представляешь? Если бы она сказала: «Хорошо, дети, поехали, я вас спасу». Что бы мы тогда делали?
