Зимний ветер безжалостно хлестал по лицам редких прохожих, спешащих укрыться в тепле своих домов. Декабрь во Владимире в этом году выдался на редкость суровым, словно сама природа решила проверить жителей на прочность. Снег, серый и тяжелый, ложился на капоты машин, превращая город в черно-белую гравюру.
Я сидела в салоне своего нового черного внедорожника «Лексус», наслаждаясь тихим гудением мотора и теплом климат-контроля. Кожаные сиденья цвета мокко пахли дороговизной и уверенностью — той самой уверенностью, которой мне так не хватало десять лет назад. Я барабанила ухоженными ногтями по рулю, глядя на золотые купола храма Покрова на Нерли. Это было моё место силы. Не то чтобы я была фанатично религиозна, но в тишине церкви, среди запаха воска и ладана, жесткий ритм бизнес-леди замедлялся.
Сегодня был тяжелый день. Переговоры с поставщиками оборудования для моей сети клиник эстетической медицины шли туго. Они видели во мне просто красивую женщину и пытались продавить невыгодные условия. Пришлось показать зубы. Я умела быть жесткой. Жизнь научила.
На выходе из ворот храма, как обычно, выстроилась вереница просящих. Это была привычная картина: старушки в ветхих платках, инвалид в коляске, какой-то мужчина с картонкой о сгоревшем доме… Я никогда не проходила мимо. В моей сумочке — брендовой, из последней коллекции — всегда лежал конверт с мелкими купюрами специально для таких случаев. Я знала, что такое голод. Я помнила вкус дешевых макарон без масла и унизительное чувство, когда кассирша громко говорит: «У вас недостаточно средств».
Подъехав ближе к выезду, я притормозила, пропуская встречную машину. Одна фигура у церковной ограды привлекла мое внимание. Женщина стояла чуть поодаль от профессиональных нищих, словно стесняясь своего положения. Она не тянула руку настойчиво, не заглядывала в глаза прохожим. Она просто стояла, вжав голову в плечи.
На ней было жуткое пальто — когда-то, возможно, темно-синее, драповое, но теперь засаленное, с вырванными пуговицами и пятнами грязи. На ногах — нелепые резиновые галоши поверх шерстяных носков, хотя на улице было минус пятнадцать. Из-под грязного вязаного берета выбивались седые, спутанные пряди, сосульками свисавшие на лицо.
Что-то в наклоне её головы, в этом странном, горделивом даже в унижении развороте плеч показалось мне до боли, до спазма в желудке знакомым. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах.
Я нажала кнопку стеклоподъемника. Морозный воздух ворвался в салон, смешиваясь с дорогим ароматом моего парфюма с нотками сандала.
— Возьмите, — тихо сказала я, протягивая пятисотрублевую купюру.
Женщина медленно подняла голову. Наши взгляды встретились.
Время остановилось. Звуки улицы исчезли. В тусклых, выцветших глазах старухи на мгновение мелькнула искра узнавания, которая тут же сменилась животным, паническим ужасом. Она отшатнулась, едва не поскользнувшись на льду, и закрыла лицо руками в дырявых варежках.
