Мы заехали в неприметную придорожную пельменную на выезде из города. Там было мало людей, полумрак и простые деревянные столы. Я заказала ей всё, что было в меню: борщ, двойную порцию пельменей, пирожки, сладкий чай. Себе взяла только черный кофе.
Она ела страшно. Жадно, давясь, обжигаясь, роняя куски хлеба в суп. Пыталась держать ложку изящно, оттопырив мизинец — рефлекс, въевшийся в подкорку, — но руки тряслись так сильно, что суп расплескивался. Я смотрела на её руки. Когда-то безупречный маникюр, кольца с бриллиантами. Теперь — черная кайма под обломанными ногтями, цыпки, язвы.
Когда первая волна голода схлынула, она отодвинула тарелку и сжалась, ожидая допроса.
— Рассказывайте, — сказала я сухо. — Как это произошло? Где Виктор Петрович? Где Денис? Где все ваши деньги?
Элеонора Викторовна обхватила чашку с чаем обеими руками, грея пальцы.
— Витя умер пять лет назад. Обширный инфаркт. Прямо на совете директоров. Сгорел на работе, спасал активы…
Она замолчала, собираясь с силами.
— Как только его похоронили… начался ад. Оказалось, что весь бизнес был в долгах. Он брал кредиты под залог всего, пытаясь расшириться в кризис. Доверился партнерам. А они… Они оказались акулами. Подделали подписи, переоформили активы задним числом. Я ничего не понимала в бумагах, Алиса. Я умела только тратить.
— А Денис? — спросила я, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Он же женился на дочери прокурора. У него должны были быть связи, защита.
Она издала странный каркающий смешок.
— Денис… Он спился. Еще при жизни отца начал баловаться. Сначала клубы, кокаин, потом водка. С Ингой, прокурорской дочкой, не сложилось. Она оказалась стервой похлеще меня. Изменяла ему открыто, смеялась над ним. Он же слабый был. Всегда был слабым.
«Я знаю», — подумала я.
— Когда Витя умер и всё рухнуло, Инга вышвырнула его. Просто сменила замки. Денис пришел ко мне. Мы продали особняк за долги, переехали в «двушку». Продавали шубы, украшения, антиквариат… Денис не работал. Он пил и обвинял меня. Кричал, что я сломала ему жизнь. Что я заставила его бросить единственную женщину, которая его любила… Тебя.
Мое сердце болезненно сжалось. Он помнил. Но что толку?
— В колонии, — голос Элеоноры стал совсем тихим. — Два года назад, по пьяни, в драке пырнул собутыльника ножом. Дали пять лет. Я осталась одна. Деньги кончились. Квартиру отобрали черные риелторы — обманули старуху, подсунули документы… Вот так я оказалась на улице.
Она подняла на меня глаза, полные слез.
— Знаешь, о чем я думаю каждый день, Алиса? Лежа на грязных трубах в подвале?
— О том ребенке. О моем внуке, которого я велела тебе убить. Я часто думаю… Может, если бы он родился, всё было бы иначе? Бог наказал меня за это. Отнял всё, чем я гордилась, и ткнул лицом в грязь. Я детоубийца, Алиса. Я заслужила этот ад.
В кафе повисла звенящая тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник с напитками.
Я глубоко вздохнула, принимая решение, которое могло изменить всё.
— Он родился, Элеонора Викторовна.
