Чашка в её руках звякнула о блюдце. Глаза расширились до невероятных размеров.
— Я не сделала аборт. Я сохранила ребенка. У вас есть внук. Артем. Ему девять лет.
Лицо старухи исказилась гримасой невыносимой муки. Она закрыла рот рукой, чтобы сдержать рыдания.
— Живой… Мальчик… Господи…
Она вдруг сползла со стула и упала на колени прямо на грязный кафельный пол. Люди за соседними столиками начали оборачиваться, кто-то достал телефон.
— Прости меня! Прости, ради Христа! Я чудовище… Я не имею права жить…
Я встала, подошла к ней и жестко взяла за плечи, поднимая с колен. Брезгливость исчезла.
— Прекратите истерику! Немедленно встаньте! Вы позоритесь.
Я усадила её обратно. Она тряслась в рыданиях, размазывая слезы грязными руками.
— Какой он? — прошептала она сквозь плач. — Он похож на Дениса?
— Внешне — копия отца. Тот же разрез глаз, та же улыбка. Но характером — в меня. Он занимается боксом, занимает места на олимпиадах по математике. Он боец.
Она улыбнулась сквозь слезы — жалкой, беззубой улыбкой.
— Ты молодец, Алиса. Ты всегда была сильной. Я это видела, поэтому и ненавидела тебя. Я боялась твоей силы. Боялась, что ты заберешь у меня сына. А я сама его уничтожила.
Я посмотрела на часы. Было уже девять вечера. Дома меня ждал сын.
— Куда? — испугалась она. — В полицию?
— В баню, — отрезала я. — Отмыть вас надо. А потом решим.
Следующие три часа превратились в сюрреалистичный марафон. Я чувствовала себя Пигмалионом, который пытается вылепить человека из куска грязи.
Сначала мы поехали в круглосуточную сауну. Я сняла номер на три часа, заплатив сверху администратору за молчание. По пути заскочила в супермаркет, купила всё необходимое: шампунь, мыло, белье, расческу, дешевые, но чистые вещи — спортивный костюм, пуховик.
Пока Элеонора Викторовна мылась, я сидела в предбаннике и тупо смотрела в стену. Что я делаю? Зачем мне это надо? Дать денег и забыть — это было бы логично. Рационально. Но образ Артема стоял перед глазами. Мой сын рос добрым мальчиком. Как я буду смотреть ему в глаза, если брошу его родную бабушку на улице, зная правду?
Элеонора вышла из душевой, завернутая в простыню. Без слоя грязи, без этих жутких лохмотьев, она казалась невероятно маленькой и хрупкой. Кожа да кости. На теле виднелись синяки, шрамы — следы уличной жизни.
Я посадила её на скамью и начала расчесывать волосы. Колтуны не поддавались, пришлось взять маникюрные ножницы и выстригать их. Она сидела смирно, как провинившийся ребенок, и тихо всхлипывала.
— У меня были вши, — прошептала она со стыдом. — Я вывела их керосином месяц назад, но всё равно чешется…
— Ничего. Сейчас обработаем специальным шампунем.
Когда она оделась в чистое — простой серый спортивный костюм и новые кроссовки, — передо мной стояла просто уставшая, глубоко несчастная пожилая женщина. От «железной леди» не осталось и следа.
