Елизавета Петровна сидела на кухне, пересчитывая мелочь на хлеб. Пенсия кончилась три дня назад — Ванечка «одолжил» пять тысяч на «важное дело» (казино) и пропал. В груди вдруг кольнуло — резко, будто провернули раскаленный нож. Воздух стал плотным, как вата.
Она попыталась вдохнуть, но легкие не слушались. Чашка с недопитым чаем полетела на пол.
— Ваня… Лена… — прохрипела она.
В соседней комнате гремела музыка. Ваня с приятелем резались в приставку. Лена красила ногти, болтая по телефону.
Елизавета Петровна сползла со стула. Боль накрывала волнами, темная пелена застилала глаза. Она поползла к двери. Каждое движение давалось с боем.
Когда она, наконец, распахнула дверь в комнату внуков, Ваня даже не обернулся.
— Ба, закрой дверь, дует! — крикнул он, не отрываясь от экрана.
— Мне… плохо… Скорую… — прошептала она и уткнулась лицом в тот самый персидский ковер, который когда-то берегла больше людей.
— Да хватит придуриваться, ба! — фыркнула Лена. — Опять внимания требует. Вчера тоже «сердце кололо», когда я про новый айфон заикнулась.
Они поняли, что все серьезно, только через полчаса, когда бабушка перестала хрипеть и затихла.
Скорая ехала долго. Врачи, уставшие и циничные, диагностировали обширный инфаркт и критическое состояние клапанов.
— В реанимацию, срочно. Но шансов мало, возраст, запущено все, — буркнул фельдшер.
В городской больнице Елизавету Петровну положили в коридоре — мест в палатах не было. Она лежала на продавленной каталке, накрытая серым одеялом, и смотрела в потолок, с которого сыпалась штукатурка. Мимо бегали медсестры, стонали больные, пахло лекарствами и безнадежностью.
Она не умерла сразу только благодаря своей железной воле. Ей нужно было увидеть родных. Они должны прийти. Они помогут. Она же все для них сделала!
На второй день пришла Марина. Она выглядела раздраженной.
— Мам, ну ты даешь, — начала она вместо приветствия. — Врачи говорят, нужна операция. Сложная. Квоту ждать полгода, ты не доживешь. Платно — это полмиллиона только за операцию, плюс реабилитация. Откуда у нас такие деньги?
— Продайте… дачу, — еле слышно прошептала Елизавета Петровна.
— Дачу?! — взвизгнула Марина. — Ты что! Мы там отдыхаем! Да и Ванечка машину хотел менять, мы рассчитывали… Мам, ты свое пожила. Может, не будем мучить организм? Врачи гарантий не дают.
Елизавета Петровна закрыла глаза. По щеке покатилась слеза, оставляя дорожку в слое пыли на лице.
Позже заскочил Ваня. От него пахло перегаром.
— Ба, слыш, тут такое дело. Мать говорит, все плохо. Ты это… завещание не переписывала? Квартира точно на нас с Ленкой? А то мало ли, дядь Сережа еще претендовать будет…
Он даже не спросил, как она себя чувствует. Он делил шкуру еще не убитого медведя. Ее шкуру.
В этот момент мир Елизаветы Петровны рухнул окончательно. Все ее теории о «породе», о «благородной крови», о семье рассыпались в прах. Она вырастила паразитов. Она любила чудовищ. И теперь она умирала в коридоре больницы, никому не нужная, преданная, одинокая.
