— Прости… — завыла она страшным, утробным голосом. — Прости, Анюта! Змею пригрела, жизнь заела… Дура я, слепая, гордая дура! Простите меня, люди добрые!
Анна ахнула и бросилась к ней.
— Елизавета Петровна, что вы! Встаньте, немедленно встаньте! Вам нельзя на холодном! Денис, помоги!
Они вдвоем подняли рыдающую старуху и повели в дом. В тепло. В запах пирогов — тех самых, которые Елизавета Петровна когда-то называла «сухими», но которые теперь пахли для нее раем.
В тот вечер за большим столом собралась странная компания: успешный хирург, его беременная жена, бывшая «деревенская простушка», ставшая хозяйкой большого дома, и сломленная, но прозревшая старая аристократка.
Елизавета Петровна смотрела на руки Дениса, нарезающего хлеб, и видела руки своего покойного мужа.
— Сережа, — прошептала она. — Твой дед так же хлеб резал. Всегда горбушку себе оставлял.
— Я тоже горбушку люблю, — улыбнулся Денис.
Через неделю Елизавета Петровна совершила поступок, который окончательно сжег мосты с ее прошлым. Она вызвала нотариуса прямо в дом Анны.
Квартира в центре — та самая, «родовая», из-за которой Ваня и Лена уже передрались, — была продана. Деньги Елизавета Петровна разделила на три части.
Первую часть она насильно вручила Денису.
— Это долг за операцию. И не спорь! Это вопрос моей чести.
Вторую часть она перевела на счет детского дома.
— Пусть у кого-то, у кого нет родни, будет шанс. Раз уж я своих родных воспитать не смогла.
На третью часть она купила маленький, но уютный домик в том же поселке, где жил Денис. Она не хотела стеснять молодых, но хотела быть рядом.
Когда Ваня и Лена узнали о продаже квартиры, случилась истерика. Они звонили, угрожали, проклинали. Сергей пытался пробиться к матери, крича про «священные узы» и «сыновний долг».
Елизавета Петровна вышла к воротам и сказала только одну фразу:
— Моя семья — это те, кто меня спас. А вы — просто родственники. Чужие люди.
Она прожила еще пять лет. Это были лучшие годы ее жизни. Она училась быть просто бабушкой, а не «владычицей морской». Она нянчила правнука Мишутку — точную копию Дениса, чернявого и глазастого.
— Моя порода! — гордо говорила она соседкам, гуляя с коляской. — Корниловская! Видите, какой умный? Весь в отца!
Она больше не говорила о голубой крови. Она поняла, что порода определяется не цветом глаз, а чистотой души.
Умерла она тихо, во сне. В ее шкатулке, рядом с фамильными драгоценностями, нашли сложенный вчетверо старый, пожелтевший лист бумаги. Это был детский рисунок — кривой домик и огромное желтое солнце, на котором отпечатался грязный след ботинка. Она подобрала его тогда, двадцать пять лет назад, когда выгнала внука из дома. И хранила как напоминание о своей самой страшной ошибке.
На обороте дрожащей рукой было приписано:
«Настоящая кровь не та, что течет в жилах, а та, что готова пролиться ради другого. Прости, что я поняла это только на краю могилы. Люблю. Твоя непутевая бабушка».
