У любой семьи есть трещины. Но у них трещина превратилась в пропасть в тот день, когда Светлана Петровна впервые накрасила губы ярко-красной помадой — слишком вызывающе для её обычной жизни и слишком громко для той кухни, где обычно пахло борщом, таблетками от давления и уксусом. Алена сразу почувствовала неладное. Она как раз перебирала на столе чеки из магазина — пыталась свести расходы, чтобы уложиться в бюджет. Муж, Костя, занимался ремонтом старого стула. Обычный вечер, обычная тишина. И вдруг — щёлк. Каблуки. На паркете. Светлана Петровна не носила каблуки последние двадцать лет. Она прошла мимо невестки, не глядя, будто та — воздух. — Мам… вы куда? — спросил Костя, выпрямляясь. — На свидание, — ответила Светлана Петровна так спокойно, будто сказала «в аптеку». Стул выскользнул из рук Кости и упал на пол.
Алена застыла с чеками в руках.
Весь дом будто перестал дышать. — С кем? — спросил Костя. — С человеком, который, в отличие от некоторых, знает цену женщине. И уважает её. — Она бросила взгляд на Алену — колючий, длинный, ядовитый. — А не держит при себе только для того, чтобы она обед готовила. Алена почувствовала, как в груди вспыхнуло что-то горячее. Но промолчала — она была натренирована. Жить рядом со Светланой Петровной означало уметь держать рот на замке, иначе на голову выливалось ведро кипятка из претензий. Вечер пошёл под откос. Светлана Петровна вернулась поздно, пахнущая чужим дорогим парфюмом, с блеском в глазах, с новой причёской, хотя ушла за хлебом. После этого всё только ухудшилось. Косте она перестала готовить.
Алене — перестала говорить «спасибо».
