Елена Аркадьевна всегда представляла свою старость иначе. Не роскошно, нет — просто спокойно. Своё кресло у окна, аккуратный палисадник под балконом и утренний кофе, который она сама себе сварит, как делала много лет подряд. Но жизнь имеет привычку в последний момент менять правила.
После инсульта, случившегося весной, врач сказал строго:
— Жить одной нельзя. Риски слишком большие. И в этот момент выбор стал формальностью.
Сын — Николай — сразу предложил съехать к ним.
Елена долго отнекивалась, но он стоял на своём:
— Мам, мы купили новый дом. Там воздуха больше. И места. Хватит тебе в своей хрущёвке мучиться. Поживёшь у нас, подлечишься. Тебе только отдыхать нужно. «Отдыхать».
Вот это слово и подкупило. Когда они привезли её в новый дом — двухэтажный, светлый, с огромной кухней и садом, — у неё даже перехватило дыхание.
Всё казалось правильным: плед на диване, купленный специально для неё, чайник, уже стоящий на плите, и отдельная комната на первом этаже с видом на яблоню. — Мам, чувствуйте себя как дома, — улыбнулась невестка Марина.
Улыбка была тёплой, но слишком ровной, будто натянутой. Первые сутки прошли мягко, почти ласково.
Марина приносила чай:
— Вот, ромашка, успокаивающая.
Сын заглядывал каждые два часа:
— Мам, удобно тебе? Всё в порядке? Было даже странно — чрезмерное внимание всегда тревожило Елену больше, чем равнодушие. Но она решила не накручивать себя.
Умела ведь она радоваться простым вещам.
Первым завтракам в новом доме.
Шагам внука по лестнице.
Запаху новых полотенец. Казалось бы, что может пойти не так? На третий день Елена заметила:
в доме перестали разговаривать при ней.
Точнее — разговаривали, но как-то обрывочно.
В кухню входили по одному, выходили быстрее обычного.
Звонки прекращались, когда она появлялась в комнате. Словно у них был общий секрет, который они пытались спасти, закрывая его ладонями. Елена списала это на свою мнительность.
Переезд, новое пространство, усталость — всё это легко превращает человека в параноика. Но тревожный звоночек прозвенел вечером, когда Марина положила на стол документы.
Она разговаривала тихо, будто боялась, что стены подслушают. — Коля, мы присмотрели квартиру… Елена подошла к двери слишком поздно и услышала лишь обрывок:
— …и чем раньше, тем лучше. Она не должна… ну… мешать. «Она».
Без имени. Она отошла в свою комнату, чтобы не слышать собственное сердце. На четвёртый день стала замечать коробки.
Сначала одна, прозрачная, у выхода.
Потом вторая, возле лестницы.
Потом огромная, в которую Марина складывала какие-то пледы и книги. — Ой, мам, это мы так… просто порядок наводим, — беспечно бросила невестка. Порядок?
Но коробки почему-то уходили из дома пустыми, а возвращались закрытыми наглухо. Пятый день — и Николай стал проводить меньше времени с ней.
Он исчезал на весь день, а вечером выглядел усталым, задумчивым, чужим.
Когда она спрашивала, как дела на работе, он отвечал рассеянно:
— Нормально. Много всего. Елена знала своего сына слишком хорошо.
