В съёмной комнате пахло сыростью и чужими жизнями.
— Ешь хоть что-нибудь горячее?
— Не надо, всё хорошо. Она слушала, кивала. Он слышал, как она дышит — коротко, будто боится вздохнуть лишний раз. Однажды он приехал на выходные. Вечер, снег, улица под фонарями.
Она ждала на остановке — в пальто, вязаной шапке, с тем же шрамом, ставшим чуть мягче.
Он подошёл, а внутри — раздражение.
— Мам, зачем стояла на морозе? Могла дома подождать.
— Хотелось встретить.
— Не надо больше. Смешно же. Она улыбнулась.
— Хорошо. Не буду. А ночью, когда он лёг, услышал, как она плачет на кухне. Без звука. Просто воздух дрожит.
Он сделал вид, что спит. Он вернулся в город летом, «на каникулы», как сказал по телефону, хотя давно уже не школьник. В комнате — та же занавеска с жёлтым цветком, та же кружка с надбитым краем, та же фотография, где он маленький, босиком на берегу, а рядом — чья-то рука, обрезанная кадром.
Мать поставила на стол пирог с капустой, горячий, распаренный, и тарелку с клубникой.
— Ты любишь так, без сахара, я помню, — сказала она.
— Нормально, — ответил он. — Можно же просто чай.
Она налила чай, чуть дрожащей рукой. Он снова увидел этот шрам — как нитка, натянутая между прошлым и тем, что он про него думает. Вечером пришли его друзья. Смех, пицца из коробки, музыка из телефона. Мать тихо ходила по кухне — убирала, мыла, подливала чай, старалась не мешать.
— Тётя, вы не беспокойтесь, — сказал один.
— Я и не беспокоюсь, — улыбнулась она. — Я так, побуду. Когда друзья ушли, он зачем-то взорвался. Слова не просились — они как будто давно сидели в горле, ждали повода.
— Зачем ты выходила? — спросил грубо. — Могла в комнате посидеть.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— Как… — он сжал зубы, — как будто у меня дома сидит чужой человек. Она замолчала.
— Я хотела помочь, — тихо сказала.
— Не надо помогать. Просто не надо.
От этого кивка ему стало хуже, но он уже не умел останавливаться.
— И вообще… — сказал он, не глядя, — когда ты на людей выходишь, эти взгляды…
— Тебе правда надо объяснять?
Она стояла, опершись пальцами о край стола.
— Сынок, — попросила она, — не говори так.
— Ты не красивая, — сказал он, словно прорезал воздух тупым ножом. — Я ненавижу, когда ты рядом. Слова повисли. На секунду в кухне стало слышно, как капает кран.
Она не плакала. Только прошла к окну, дотронулась до шторы и сказала:
— Поняла. Больше не буду выходить.
Потом добавила, совсем тихо:
