— А что тут говорить? — Лида вздохнула. — Жили дальше. В трубке стало тихо. Он держал телефон и смотрел на свою руку: пальцы дрожали, как нитки у швеи. Весной её выписали. «Всё нормально, возраст, сердце», — врач говорил вежливо, как будто извиняясь за слова. Он привёз её домой. В прихожей — тот же коврик, в комнате — та же занавеска. На кухне — кружка с надбитым краем.
— Я суп сварю, — сказала она. — Твой любимый.
— Ты устал после дороги. Сядь. Он не сел. Нарезал морковь, как в детстве, когда нож казался тяжёлым. Она подливала воду, щурилась, чтобы не попало в глаза.
— Это правда… про окно?
— Давно было. Ты не помнишь.
— Я помню запах гарей.
— И хорошо. Значит, помнишь правильно.
— Почему ты мне не сказала?
— А зачем тебе это было знать?
— Чтобы… не говорить тебе глупостей.
Она положила ложку, аккуратно, на край тарелки.
— Глупости — это то, что сказано. А то, что не сказано, — это тишина. В тишине иногда легче жить. Он понял, что не умеет дышать. Воздух в кухне стал густым, как суп, не пролезал внутрь.
— Прости меня, — сказал он.
— Любой «прости» — правильное, — улыбнулась она. — Давай есть, пока тёплое. Летом у него началась практика на телеканале. Он впервые попал в прямой эфир — короткие включения «с места событий»: ярмарки, аварии без жертв, девочка, которая выиграла олимпиаду по химии. Он держал микрофон, говорил уверенно, будто всю жизнь только это и делал.
Его заметили. Поставили в вечерний блок «людские истории».
— Ничего трагического, — предупредила редактор. — Плач в кадре не нужен.
Плач в кадре не был нужен. Пока. Осенью он приехал к матери на день рождения. Принёс торт, цветы, коробку чая «как тогда». Она поставила свечи, задула, засмеялась — какой-то очень молодой улыбкой. Вечером они смотрели старое кино, она задремала на его плече. Он подумал: вот так и надо было всегда — просто сидеть рядом, чтобы воздух не лез под кожу. Ночью ей стало плохо. Тихо. Просто что-то в доме выключилось. Он вызвал скорую, держал её руку, считал секунды, стоял в коридоре больницы и гладил ладонью холодную стену, пока врач не вышел и не сказал «соболезную». Он запомнил три звука: капельницу, чей-то шаг далеко по коридору и свой собственный вдох. Выдоха не было. Похороны прошли как будто не с ним. Лида держала его за локоть. Соседки плакали громко, искренне. Цветы — белые, будто кто-то не нашёл цвет офиса и взял первый попавшийся.
Он стоял, смотрел на крышку, гладкую, лакированную, и думал только об одном: как быстро сохнет суп на плите, если забыть выключить газ. После всех — дом. Пустой, без запаха мыла. На диване — сложенный плед. На подоконнике — кружка, вымытая, перевёрнутая вверх дном. На столе — коробка из-под обуви.
