Она всегда вставала раньше него.
Не из-за привычки, не потому что «надо», просто не могла лежать, когда свет уже пробивался сквозь занавеску. Дом просыпался вместе с ней — чайник, запах мыла, глухой стук кастрюли.
И всегда одно и то же: на кухонном столе — тарелка каши, кружка с молоком, бутерброд «на после школы».
А сама она — у окна, спиной к нему, волосы собраны, плечи прямые. На щеке — тонкий, неровный шрам, чуть тянущий кожу возле глаза. Он его ненавидел.
Не сам след — а то, что люди смотрели.
В магазине — взглядом косились. В школе — шептались. Однажды кто-то сказал вслух:
— Твоя мама как после войны.
Он не ответил. Просто замкнулся.
С тех пор она перестала приходить на родительские собрания. Ему было четырнадцать. Возраст, когда мир делится на красивых и «остальных».
Он стыдился идти с ней рядом. В автобусе делал вид, что не вместе. У подъезда ждал, пока она поднимется, и только потом заходил.
Она замечала — конечно замечала. Но молчала. Иногда гладила его рубашки, аккуратно вытирая невидимую пыль, и тихо говорила:
— Тебе идёт, когда ты улыбаешься.
Он отворачивался, бурчал что-то про домашку.
Её улыбка — неровная, мягкая — всё равно оставалась, как старый светильник, который греет, но не горит. Вечером она сидела у окна, шила. Её руки были тонкие, вечно уколотые иголкой.
Он проходил мимо, глядя в телефон.
— Мам, не включай свет в мою комнату.
— Я просто хотела проветрить.
Голос срывался, и она сразу отступала. Иногда к ним заходила соседка — тётя Лида, шумная, разговорчивая.
— Сына своего прячешь, красавца? — смеялась она.
— Он занят, — отвечала мать. — Подрастает.
— А ты всё шьёшь, как в молодости.
— Так спокойнее, — улыбалась она. Когда соседка уходила, мама долго сидела в тишине, словно собирала по нитке воздух. Шрам у неё появился задолго до того, как он родился — так он думал.
Она никогда не рассказывала.
Он не спрашивал. Зачем? Всё равно неприятно. Однажды — лето, жара, рынок. Она пришла за ним, помочь донести сумки. Он увидел её издалека — простое платье, платок на голове, сумка через плечо.
Рядом — одноклассницы.
— Это твоя мама? — спросила одна.
— Нет, — соврал он. — Просто соседка.
Слова вышли легко, будто так и должно быть. Вечером она долго не могла найти его взгляд.
— Ты что-то сказал про меня? — спросила тихо.
Она опустила глаза, поправила рукав.
И больше не спрашивала. Когда ему исполнилось семнадцать, он собрался поступать. Город — другой, жизнь — новая.
Она помогала паковать вещи. Каждую рубашку гладила, складывала аккуратно, запах мыла и крахмала смешивался с тревогой.
— Там, наверное, будет сложно, — сказала.
— Деньги я переведу на карту, но ты не трать всё сразу.
— Я знаю. Просто хочется, чтобы у тебя всё получилось. Он кивнул. И не сказал ни «спасибо», ни «пока».
Когда автобус тронулся, она стояла у остановки и махала, но он уже отвёл взгляд в окно. Город встретил шумом, светом, свободой.
Он учился на журналиста. Учился, потому что хотел писать о людях — но пока не понимал, о каких.
