Варьку в селе осудили в тот же день, как живот стал виден из-под кофты. В сорок два года! Вдова! Стыдоба-то какая! Мужика ее, Семёна, десять лет как на погосте схоронили, а она — на тебе, в подоле принесла.
— От кого? — шипели бабы у колодца.
— Да кто ее знает, потаскуху-то! — вторили им. — Тихая, скромная…, а вишь ты, куда занесло!
— Девки-то на выданье, а мать — гуляет! Срамота!
Варька ни на кого не глядела. Идет с почты — сумку тяжелую на плече тащит, — а сама глаза в землю. Только губы подожмет. Знала бы она, как оно обернется, может, и не ввязалась бы. Да только как тут не ввязаться, когда кровиночка родная слезами умывается?
А началось все не с Варьки, а с дочки ее, Маришки.
Маришка — это была не девка, а картинка. Копия отца покойного, Семёна. Тот тоже был красавец, первый парень на деревне. Белокурый, синеглазый. Вот и Маринка такая ж уродилась. Вся деревня на нее заглядывалась. А младшая, Катька, — та вся в Варьку пошла. Чернявая, глаза карие, серьезная, незаметная.
Варька в девках своих души не чаяла. Обеих любила, тянула одна, как проклятая. На двух работах: днем — почтальонка, вечером — ферму мыть. Все для них, для кровиночек.
— Вы, девки, учиться должны! — говорила она им. — Не хочу, чтоб вы, как я, всю жизнь в грязи да с тяжелой сумкой. В город надо, в люди!
Маришка в город и уехала. Легко, как выпорхнула. Поступила в торговый институт. И сразу ее там заметили. Фотографии присылала: то она в ресторане, то в платье модном. И жених у нее объявился. Не абы кто, а сын какого-то начальника. «Мама, он мне шубу обещал!» — писала она.
Варька радовалась. А Катька хмурилась. Она после школы осталась в селе, пошла в больницу санитаркой. Хотела на медсестру, да денег не хватало. Вся материнская пенсия по потере кормильца да Варькина зарплата уходили на Маринку, на ее «городскую» жизнь.
А тем летом Маришка приехала. Не как обычно — шумная, нарядная, с гостинцами. А тихая, зеленая какая-то. Два дня из комнаты не выходила, а на третий Варька зашла к ней, а та — в подушку ревет.
— Мама… мама… пропала я…
И рассказала. Жених ее, «золотой» этот, поматросил да и бросил. А она — на четвертом месяце.
— Аборт поздно, мама! — выла Маринка. — Че делать-то? Он меня знать не хочет! Сказал, если рожу — ни копейки не даст! А меня из института выгонят! Жизнь моя… кончена!
Варька сидела, как громом пришибленная.
— Ты… ты что ж, дочка… не убереглась?
— Да какая разница! — взвизгнула Маринка. — Что теперь?! В детдом его? Или в капусту подкинуть?!
У Варьки сердце оборвалось. Как это — в детдом? Внука?
В ту ночь Варька не спала. Ходила по избе, как тень. А под утро села на кровать к Маринке.
— Ничего, — сказала твердо. — Выносим.
— Мама! Да как?! — Маринка вскочила. — Все ж узнают! Позор!
— Никто не узнает, — отрезала Варька. — Скажем… мой.
Маринка глазам не поверила.
— Твой? Мам, ты в своем уме? Тебе сорок два!
— Мой, — повторила Варька. — Уеду к тетке в район, якобы помогать. Там и ро… там и поживу. А ты в город свой возвращайся. Учись.
