— А у Петра Фёдоровича два года.
— А вот та, новенькая, кажется, тоже не дождётся. «Та, новенькая».
Валентина впервые почувствовала себя именно так — анкетой, карточкой, чьим-то «случаем», но не человеком. Она спросила у администратора: — А долго здесь живут?
— А возвращаются домой?
Администратор замолчала.
Потом сказала честно:
— Почти никогда. Вечером снова позвонила Неля. — Валя, слушай внимательно. Твой зять — гад! Он сказал на весь двор, что «так тебе будет лучше». Дочь с ним. Но… — голос стал напряжённым. — Сегодня пытались войти в твою квартиру какие-то мужики. Моя собака залаяла, они убежали, но замок ковыряли. Валентина похолодела. — Может, ошиблись дверью?
— Не ошиблись. Они знали код на подъезде. Валя, я заперлась и никуда не хожу. Я за твоей квартирой присмотрю, но… боюсь. Валентина закрыла глаза. Теперь всё стало ясно.
Пансионат — не «куда ей будет лучше».
Пансионат — это отселение лишнего человека, чтобы расчистить пространство для чужих планов. Ирина не просто привезла мать в пансионат.
Она избавилась от свидетеля.
Надо было продать квартиру.
Разобрать. Бизнес на старости — самый грязный бизнес в мире. Но ночью случилось то, что изменило всё. Около полуночи телевизор в холле выключили, лампы погасли, и Валентина пошла к себе. Но по пути услышала тихое всхлипывание из соседней комнаты. Это была женщина лет семидесяти, невысокая, с аккуратно уложенной седой косой. — Вам плохо? — спросила Валентина.
— Нет… — женщина вытерла слёзы. — Просто дочка обещала приехать. Сегодня. Год жду. — Год? — потрясённо спросила Валентина.
— Да. Но, может, завтра. И в этот момент Валентина поняла то, что не понимала первые трое суток: Здесь никто не ждёт родных.
Здесь люди ждут… что родные одумаются.
Но одумываются только те, кто уже никогда не придёт. Она осторожно обняла женщину. И впервые почувствовала — это место не её вина.
Это вина тех, кто её сюда привёз. И именно им придётся за это расплатиться. Ночью Валентина долго не могла заснуть. Пансионат затихал постепенно — словно огромный живой организм, который наконец-то уставал и гасил свои органы чувств. Тяжёлые шаги санитаров затихли, коридоры опустели, старики разошлись по комнатам. Только часы на стене продолжали отстукивать секунды — холодно, равнодушно. Она лежала, глядя в потолок, и думала о своих дочерях: Ире и младшей — Карине. Карина жила в другом городе, редко приезжала, но не была способна на подлость. А вот Ира…
Ира всегда была похожа на отца: резкая, упрямая, болезненно гордая. После его смерти она будто пропиталась его злобой. Если что-то шло не по её сценарию — виноваты были все, кроме неё самой. Валентина думала о том, как легко Ира согласилась на пансионат. Как ловко отворачивалась от маминых взглядов. Как быстро уехала. Слишком быстро. На следующее утро администрация пансионата сказала: — Валентина Ильинична, к вам посетитель. Мужчина. Говорит — родственник. Родственник?
Сердце глухо ударило. Может, Карина?
