теперь она правда одна. Утро в пансионате начиналось одинаково: тихий скрип окон, шаги медсестёр, запах овсяной каши, которую варили в огромных кастрюлях. Старики медленно выходили из комнат, словно их двигал не организм, а память о привычках. Валентина Ильинична сидела в столовой, аккуратно переламывая булочку. Она пыталась улыбаться в ответ на чужие улыбки, но внутри ощущала себя не жильцом — чем-то вроде чемодана, который временно поставили «на хранение». За соседним столом старик лет восьмидесяти, худой как тень, рассказывал новенькой женщине: — Меня сын сюда сдал… пять лет назад. Сказал: «Пап, тут кондиционер есть». А сам в Таиланд улетел. До сих пор жду, когда заедет. Смешно, да? Валентина отвела взгляд.
Слишком похоже. Когда закончился завтрак, к ней подошла медсестра — молоденькая, с усталыми глазами. — Вам цветы привезли. — Цветы? — удивилась Валентина.
Она не ожидала ничего. Ни звонка, ни письма, ни цветка. Медсестра протянула аккуратный букет хризантем, перевязанный дешёвой лентой. К букету была прикреплена записка. «Мам, всё хорошо. Не переживай. Жизнь легче, когда не надо о ком-то заботиться. Прости, что не успеваю приехать. Ирина». «Жизнь легче». Эта фраза ударила сильнее всех оскорблений за последние годы. Валентина держала букет как чужую вещь, пытаясь понять: где, в какой момент ребёнок превращается в человека, для которого родитель — тяжесть? Она не нашла ответа. Вечером в пансионате проводили «развлекательную программу» — как называл это администратор. На самом деле это был телевизор на стене, в который никто по-настоящему не смотрел. Старики просто сидели рядом, потому что так меньше ощущается пустота. Рядом с Валентиной сел тот самый худой старик. — Первый день?
— Скоро привыкнете, — улыбнулся он, но в улыбке не было жизни. — Кто вас привёз?
— Почему вы так думаете?
— Потому что если бы хотели вернуть, не привезли бы. Он сказал это просто, как погоду озвучил. Без агрессии. Без жалости. Как человек, который слишком долго живёт в правде, от которой другие отворачиваются. Валентина молчала. Она не хотела спорить. Не хотела врать себе.
Не хотела надеяться. На вторые сутки ей позвонила соседка Неля. — Валя? Это ты?
— Ты где? Дома двери не открывают, у почтальона твой набор квитанций, а в подъезде уже сплетни…
Неля молчала так долго, что Валентина на секунду подумала, что связь оборвалась. — Валя… — наконец выдохнула соседка. — Почему ты согласилась?
— Потому что… — она поискала слова. — Так было проще для всех. — Для всех, кроме тебя, — резко сказала Неля. — Слушай, я сейчас не могу, но я приеду. Сегодня. Завтра. Я приеду обязательно. — Не надо.
— Надо, — отрезала Неля. — Ты там не одна. Поняла? Это были первые слова, за которые Валентина зацепилась как утопающий за воздух. «Ты там не одна». На третий день в пансионат пришли «тихие выходные» — так здесь называли период, когда никто из родственников не приезжает.
То есть почти всегда. Санитары переговаривались в коридоре: — У Валерии Андреевны сын не приехал уже шесть месяцев.
