Анна замерла посреди гостиной и уставилась на мужа так, словно он только что произнес не ультиматум, а приговор. В комнате повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь тихим тиканьем настенных часов, которые они купили на ярмарке в прошлом году — те самые, с резными листьями, символизирующими, как говорили продавцы, вечную гармонию в доме. Но сейчас эта гармония казалась такой хрупкой, что Анна боялась даже вздохнуть, чтобы не разрушить ее окончательно.
Максим стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с той самой решимостью, которая всегда появлялась в его глазах, когда он чувствовал себя правым до конца. Высокий, с широкими плечами и легкой сединой в висках, он выглядел как человек, привыкший принимать решения — на работе, в быту, в их совместной жизни. Но сегодня эта решимость граничила с упрямством, и Анна увидела в ней не силу, а трещину, которая вот-вот разрастется.
— Ты серьезно? — наконец произнесла она, и ее голос прозвучал тише, чем она ожидала, словно слова потеряли вес в этой внезапно чужой комнате. — После всего, что мы прошли… после этих лет… ты ставишь меня перед таким выбором?
Максим не отвел взгляда. Он сделал шаг вперед, но не для того, чтобы обнять ее, а чтобы подчеркнуть свою позицию, словно аргумент в споре.
— Аня, ты же знаешь, как обстоят дела у мамы. Ей семьдесят два, она одна в той старой квартире на окраине, где зимой трубы мерзнут, а летом духота невыносимая. Врачи сказали, что ей нужен уход, а не эти бесконечные поездки в поликлинику на автобусе. Мы с тобой всегда говорили, что семья — это главное. А теперь, когда пришло время, ты вдруг…
Он замолчал, подбирая слова, но Анна уже не слушала. В ее голове крутились воспоминания: как они с Максимом, еще молодыми, мечтали о большом доме, где будет место для детей, для смеха, для тихих вечеров у камина. Они купили эту трехкомнатную квартиру три года назад, вложив все сбережения, и с тех пор она была их убежищем — их, только их. А теперь он хочет впустить в нее свекровь, эту женщину с ее вечными советами, с ее тихим, но настойчивым контролем, который Анна чувствовала еще на свадьбе, когда свекровь переставила цветы на столе «для лучшей композиции».
— Я понимаю твои чувства, — продолжила Анна, ставя чашку на стол так осторожно, что жидкость едва не расплескалась. — Правда понимаю. Твоя мама — часть твоей жизни, и ты любишь ее. Но это наш дом, Макс. Наш. Мы строили его вместе, планировали будущее здесь. А если она переедет… что тогда? Она будет везде: в кухне, где я готовлю наши любимые блюда, в гостиной, где мы смотрим фильмы, в спальне, где…
Ее голос дрогнул, и она отвернулась, глядя в окно на осенний парк, где листья кружились в медленном танце под порывами ветра. За окном шел мелкий дождь, и капли стекали по стеклу, размывая очертания деревьев, словно мир снаружи тоже плакал по их отношениям.
Максим подошел ближе, положил руку на ее плечо, но прикосновение показалось Анне чужим — как у человека, который уже выбрал сторону.
