Вернувшись в квартиру после работы, Максим обнаружил, что ее вещи все еще на месте — шкаф полупустой, но следы ее присутствия везде: крем для рук на тумбочке, книга с закладкой на диване, аромат ее духов в воздухе. Он прошелся по комнатам, как призрак, трогая знакомые предметы, и каждый из них отзывался эхом их совместной жизни. На кухне стояла недопитая чашка чая — ее чашка, с узором в виде ромашек. Он взял ее в руки, и пальцы обожгло холодом.
Звонок матери раздался вечером, когда сумерки уже сгустились за окном. Максим ответил автоматически, не раздумывая.
— Сынок, ну как там? — голос Людмилы Петровны был бодрым, с той теплотой, которую она всегда приберегала для него. — Ты поговорил с Аней? Она же не против, правда? Я уже вещи собираю, соседка обещала помочь с коробками.
Максим сел на диван, сжимая телефон так, что костяшки побелели.
— Мам, — начал он, и голос его дрогнул. — Аня… она ушла.
Повисла пауза, такая долгая, что Максиму показалось, будто связь прервалась.
— Ушла? — наконец переспросила мать, и в ее тоне скользнуло удивление, смешанное с ноткой осуждения. — Из-за меня? Ой, Максик, ну что ты сразу так… Женщины — они капризные, особенно в таком возрасте. Дай ей время, она остынет. А потом поймет, что семья — это святое. Я приеду, помогу ей с ужином, может, испеку ее любимый пирог с вишней. Помнишь, как она хвалила?
Он закрыл глаза, пытаясь представить эту картину: мать на их кухне, с ее фирменными жестами, с ее «я же лучше знаю», с ее тихим, но неумолимым давлением. И Анна, которая всегда улыбалась через силу, всегда находила слова, чтобы сгладить углы. Сколько раз он замечал это — легкую тень в ее глазах после звонков матери, ее усталость после «невинных» визитов? Но тогда он отмахивался: «Это же семья, Аня. Ничего страшного».
— Нет, мам, — сказал он твердо, хотя внутри все сжималось. — Она ушла не капризом. Это из-за ультиматума. Моего ультиматума.
Людмила Петровна ахнула.
— Ультиматума? Ты? Мой мальчик? Ой, что же ты наделал… Но я же просила тебя поговорить мягко, не давить. А ты, наверное, сразу в лоб…
Максим встал и подошел к окну, глядя на огни города, мерцающие в дожде. Внизу сновали люди с зонтами, спеша домой, к теплу, к близким. А он стоял здесь один, и квартира казалась такой пустой, такой холодной.
— Это я виноват, — признался он тихо. — Я поставил ее перед выбором, потому что… потому что ты сказала, что без меня тебе не выжить. Что врачи пугают, что квартира разваливается, что ты одна пропадешь. И я поверил. Поверил, что это единственный выход.
Мать помолчала, а потом ее голос стал мягче, почти шепотом.
— Максик, я не хотела… Я просто боюсь, сынок. Старею, одна осталась после папы. А ты — моя опора. Но если Аня такая… эгоистичная, то может, и правда…
— Она не эгоистичная! — вспыхнул Максим, и в его словах была такая сила, что он сам удивился. — Она — самая добрая, самая понимающая женщина, которую я знаю. Она терпела твои звонки, твои советы, твои визиты. Терпела, потому что любила меня. А я… я предал ее доверие.
