— Да черт с ней, с Юлей! — махнул рукой Виталик, садясь напротив и закрывая лицо руками. — Я понял. Я все понял. Я был не прав, кругом не прав.
Но Тимошка… ему нельзя со мной. Я плохой отец, Ален…
— Учись, — жест.ко сказала Алена. — Но я понимаю, что ребенку страдать нельзя. Поэтому у меня есть предложение.
Виталик поднял голову, глядя на нее с надеждой, как побитая собака.
— Какое? Я на всё согласен.
— Я забираю Тимофея, мы с детьми живем в этой квартире. Ты съезжаешь.
— В мою студию. На те самые семнадцать метров. Живи там, води туда кого хочешь.
Квартиру эту переписываешь дарственной на детей в равных долях. Чтобы у меня была гарантия, что ты завтра снова не решишь нас выгнать ради новой любви.
Виталик открыл рот, чтобы возразить, сказать, что это грабеж, что это его квартира тоже…
Но потом вспомнил эту неделю. Вспомнил ночной плач, температуру, капризы, бесконечный день сурка.
Вспомнил пустую квартиру и ощущение полной беспомощности.
Он посмотрел на Алену. Она не блефовала.
Если он откажется, она развернется и уйдет. И он останется один на один с этой ответственностью, к которой он оказался катастрофически не готов.
— Алименты платишь фиксированные, — продолжала Алена, видя его колебания. — Плюс оплачиваешь половину кружков и секций.
Видеться с сыном можешь когда захочешь, я препятствовать не буду.
Но жить мы будем здесь. Без тебя.
Виталик молчал минуту, а потом выдохнул.
— Хорошо. Я согласен.
— Собирай вещи, Виталик. Студия свободна. Ключи я тебе сейчас дам.
Он встал и побрел в спальню, доставать чемодан.
Он потерял всё: семью, сына, гордость.
Но, застегивая молнию на сумке, он почему-то чувствовал, что это было единственное правильное решение за последние семь лет.
