— Нечестно — это когда твоя жена четыре года терпит унижения, а ты делаешь вид, что ничего не происходит.
Он закрыл лицо руками.
— Времени больше нет, — Ольга встала. — Я заберу Соню и уеду в бабушкину квартиру. Когда решишь — позвони.
Бабушкина квартира встретила тишиной и запахом лаванды.
Ольга открыла окна, чтобы проветрить. Соня тут же побежала изучать комнаты — для неё это было приключением, не трагедией.
— Мама, а мы тут будем жить?
Ночью Ольга достала старый альбом с фотографиями.
Бабушка Тоня на выпускном в школе — 1962 год. Бабушка в молодости — строгий костюм, высокая причёска. Бабушка с дедушкой — единственная их совместная фотография.
А в конце — они вместе. Ольга в двенадцать лет, худенькая, с испуганными глазами. И бабушка рядом, обнимает за плечи.
«Мы справимся, девочка, — говорила бабушка. — Всегда справлялись и справимся».
Ольга закрыла альбом и легла спать.
Андрей позвонил через три дня.
— Я поговорил с мамой.
— Она… не будет извиняться. Говорит, что была права.
— Но я сказал ей, что если она не изменится — я больше не буду с ней общаться.
— То, что нужно было сказать давно. Что я люблю тебя. Что Соня — моя дочь. Что моя семья — это вы, а не она.
— Я знаю, что опоздал. Знаю, что должен был сказать это раньше. Но я говорю сейчас. И это — правда.
Ольга почувствовала, как по щеке скатывается слеза.
— Мне нужно время, — сказала она. — Чтобы поверить.
— Я подожду. Сколько нужно.
Свекровь появилась через неделю.
Без звонка, без предупреждения. Просто возникла на пороге — постаревшая, бледная, с тёмными кругами под глазами.
— Сказать… кое-что важное.
Ольга помедлила, потом отступила в сторону.
Они сели на кухне. Той самой кухне, где бабушка Тоня пекла свои знаменитые пироги.
Галина Николаевна молчала долго.
— Я продала свою квартиру, — наконец сказала она. — Закрыла долг. Теперь снимаю комнату у подруги.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что… — свекровь запнулась. — Потому что Андрей сказал, что больше не придёт ко мне, если я не извинюсь перед тобой.
— И вы пришли извиняться ради сына?
— Нет. То есть… да. Но не только.
— Я много думала эту неделю. О своей жизни. О том, какой матерью была. Какой свекровью стала.
— Я контролировала Андрея всю его жизнь, — продолжала Галина Николаевна. — Решала за него, думала за него. Мне казалось, что так — правильно. Что я защищаю его.
— От мира. От ошибок. От… — она замолчала. — От взросления.
— А когда он вырос — не смогли отпустить.
— Не смогла. И стала ненавидеть тебя. Потому что ты сделала то, что не смогла я — стала для него семьёй.
— То, что я сказала про детдом… — свекровь отвела взгляд. — Это было жестоко. И неправда. Ты умеешь любить. Лучше, чем я когда-либо умела.
— Почему вы так считаете?
— Потому что ты любишь без условий. Без манипуляций. Без требований. А я… я всегда чего-то хотела взамен.
— Не знаю, простишь ли ты меня. Наверное, не простишь. Но я хотела, чтобы ты знала: я больше не буду вмешиваться. В вашу жизнь, в ваши решения. Буду просто… бабушкой. Если позволите.
