Свекровь распахнула дверь моей — теперь уже моей — квартиры так, будто эта квартира принадлежала ей, а не мне.
— Надежда, мы серьёзно поговорим, — бросила Алевтина Марковна, проходя в прихожую без приглашения.
Я стояла с тряпкой в руках посреди гостиной и чувствовала, как внутри всё сжимается. Только вчера получила ключи от нотариуса. Только вчера узнала, что бабушка Зинаида Петровна оставила мне эту двухкомнатную квартиру в центре. Только вчера поняла, что у меня теперь есть что-то своё.
А сегодня свекровь уже здесь.
Муж Олег шёл за ней следом, виноватый, с потупленным взглядом. Он даже не позвонил предупредить. Просто привёз её сюда, и всё.
— Олежек сказал, что ты вчера у нотариуса была, — начала Алевтина Марковна, оглядывая комнату оценивающим взглядом. — Квартирку получила. Хорошую квартирку.
Я кивнула. Горло сдавило так, что говорить было трудно.
— Бабушка завещала, — выдавила я.
— Завещала, — повторила свекровь и прошла дальше, заглядывая в комнаты. — Просторно. Ремонт, правда, старый, но это дело поправимое. Окна на юг. Хорошо. Очень хорошо.
Она говорила так, будто оценивала покупку. Будто прикидывала, сколько это всё стоит.
Олег стоял у двери и молчал.
— Садитесь, — сказала я, потому что не знала, что ещё можно сказать.
Алевтина Марковна устроилась на диване, скрестив руки на коленях. Она всегда держалась так, будто находилась не в гостях, а на собственной территории.
— Надежда, я прямо скажу, — начала она. — Ты получила наследство. Хорошее наследство. Теперь нужно правильно всем этим распорядиться.
Я села напротив, чувствуя, как колени подгибаются.
— Как правильно? — осторожно спросила я.
— Переоформить квартиру на вас обоих с Олегом. Поровну. Вы же семья, в конце концов.
Я замерла. Переоформить. Поровну. Отдать половину того, что бабушка оставила мне. Только мне.
— Но бабушка завещала квартиру мне, — тихо сказала я. — Только мне. Нотариус говорил, что так было указано специально.
— Нотариус, — Алевтина Марковна поморщилась, будто это слово оставило во рту неприятный привкус. — Нотариусы говорят, что им велят. А завещания пишутся стариками, которые не всегда понимают, как устроена жизнь.
Я почувствовала, как внутри вспыхивает злость. Бабушка прекрасно понимала, как устроена жизнь. Она прожила восемьдесят два года и знала людей лучше, чем кто-либо.
— Бабушка хотела, чтобы у меня было своё, — сказала я твёрже. — Она говорила мне об этом.
— Своё? — свекровь усмехнулась. — Милая, у замужней женщины не бывает своего. Есть общее. Вы с Олегом вместе уже четыре года. У вас общая жизнь, общие планы. Или ты думаешь иначе?
Она смотрела на меня в упор, и этот взгляд требовал немедленного ответа. Требовал согласия.
— Я не думаю иначе, но квартира…
— Квартира — это актив семьи, — перебила Алевтина Марковна. — И если ты нормальная жена, ты разделишь этот актив с мужем. Честно и по-людски.
Честно. По-людски. Эти слова звучали как приговор.
