— Марина, не усложняй. Ты же умная девочка. Подумай о своём будущем. Дима сейчас в уязвимом состоянии. Ему нужна поддержка семьи. Настоящей семьи. А ты, прости за прямоту, не семья. Ты — временное явление. Штамп в паспорте ещё не делает женщину женой.
Она произнесла это так буднично, словно констатировала погоду за окном. Без злобы, без ненависти, просто факт.
Я развернулась и вышла из квартиры, хлопнув дверью. Мне нужен был воздух. Мне нужно было подумать. Мне нужно было найти мужа и понять, что происходит в нашей жизни.
Дима нашёлся через три часа. Он сидел в кофейне напротив нашего дома, уткнувшись в телефон. Когда я опустилась на стул напротив, он вздрогнул и поднял на меня глаза. Глаза были красными, словно он плакал или не спал несколько ночей.
— Мариш, я хотел тебе объяснить… — начал он.
— Объясни, — сказала я, и мой голос звучал чужим даже для меня самой. — Объясни мне, почему твоя мать сейчас в нашей квартире с каким-то юристом. Объясни, зачем ты подписал доверенность. Объясни, Дима, почему я узнаю о том, что нас выселяют, от свекрови, а не от собственного мужа.
Он опустил взгляд и начал крутить в пальцах сахарницу. Это была его детская привычка — вертеть что-то в руках, когда не знаешь, что сказать.
— Мама попросила. Сказала, что ей нужна гарантия. На случай, если со мной что-то случится. Чтобы квартира не ушла…
— Кому? — перебила я. — Твоей законной жене?
— Она не так выразилась, — Дима поморщился. — Она говорила про чужих людей. Про моих друзей. Про…
— Про меня, Дима. Она говорила про меня. Твоя мать считает меня чужим человеком. И ты с ней согласился. Ты подписал бумаги за моей спиной. Ты дал ей ключи от нашего дома. Ты даже не спросил моего мнения.
— Я думал, это формальность…
— Формальность? — я достала телефон и показала ему фотографию, которую успела сделать перед уходом. Свекровь на нашем диване, с нашей подушкой под спиной. — Она уже расставила свои вещи в гостиной. Там её чемодан, её косметичка, её тапочки. Это называется формальность?
— Она обещала, что просто оформит бумаги и…
— И что? Вернёт всё обратно? Дима, очнись. Твоя мать годами готовила эту операцию. Помнишь, как она настаивала, чтобы квартира была только на тебя? Помнишь её слова про экономию на налогах? Помнишь, как она убеждала нас не приглашать юриста при сделке? Это не совпадения. Это план.
Он молчал, глядя в стол. Его плечи опустились, словно из него разом выкачали весь воздух.
— Я не знал, — наконец выдавил он. — Я правда не знал, что так получится. Она моя мать. Я доверял ей.
— А мне? Мне ты доверял, когда прятал от меня документы? Когда врал, что едешь на встречу с заказчиком, а сам шёл к нотариусу?
Он не ответил. И это молчание было красноречивее любых слов.
Я вернулась домой поздно вечером. Свекровь уже хозяйничала на кухне, гремя нашими кастрюлями. По квартире плыл запах её фирменного борща — того самого, который она всегда готовила Диме в детстве и которым попрекала меня на каждом семейном обеде.
